Чтение онлайн

И слезы хлынули. Я плакала молча, с открытыми глазами. Слезы текли и текли – счастливые, сладкие слезы любви, они лились, прозрачные и чистые, не застилая, а все проясняя взгляд, вымывая изнутри, из самой глубины, горечь лет, прожитых без отца – всю боль прошедшей без него взрослой жизни. Я снова не отделяла себя от него – мы

были, как всегда – как прежде и теперь навсегда, – вместе. Одиночество кончилось. Кончился страх.

Но я все плакала – над нами обоими, заблудшими, не нашедшими своего пристанища, своего притина – ни в городе, ни в деле, ни в судьбе… Над нами – счастливыми только на полевой дороге, на тропке в лесу, только под открытым небом, на высоком речном берегу и у ручья, тихо трепещущего в зарослях… Отщепенцы, изгои – нет, не было и не будет нам нигде такой свободы, такого приволья. Такого пути – без цели, без конца, без возврата… Нет, не в городе нам бы жить – в деревне. А как в российской деревне проживешь? Тогда? Теперь? Потом?

Я вспомнила: разгорался за Дорогомиловым закат - и ходил отец по Бугру, от моста к мосту, как зверь в клетке. Папиросу прятал в рукав по солдатской привычке. Наступал вечер – и с ним тревога, и хлопала дверь. Из кровати, с подушки я смотрела в окно, на небо. Цвета заката пламенели, причудливо менялись, гасли. Окно чернело, а отца все не было. Я лежала, оцепенев от страха. По набережным случалось всякое. Под гранитным парапетом находили убитых, под гранитные берега прибивало утопленников. С мостов прыгали, кончая жизнь. Ранним утром тела втаскивали на борт мелких, выцветших самоходных лодок. А вдруг…

И вот, как вечер, и меня стало тянуть из дому: сначала – с ним, по Бугру, по набережной, потом по темным Ростовским переулкам – идти, идти, думать о чем-то, молчать… И только устав, возвращаться. А что случится – так мы вместе, вдвоем. Не страшно.

Оставшись вдвоем с матерью, я стала гулять с собакой. Это было естественно и вопросов не вызывало, как и опасений: собаки у меня всегда были большие. И так до сих пор: вернусь - выйду на Бугор, теперь со Званкой, смотреть на закат, гулять под мостами.

Так в английской спальне, выпрямившись на чужих подушках и глядя перед собой, я оплакала все эти годы, мои и его – наши с ним годы одиночества.

Нет, мне не вернуться, - подумала я. Такие не возвращаются. И я снова заплакала: ведь и он не вернулся. И я не вернулась – за восемнадцать-то лет. И опять слезы мыли, очищали, лечили – охлаждали горячечную душу прозрачным льдом родника, исцеляли сердце, как рану.

А потом наступила радость. И я опять плакала. Я улыбалась сквозь слезы, и слезы были уже другие: от них не было больно, а только светло, и лились они совсем свободно. Наверное, так плачут близкие после долгой разлуки. Так я оплакала нашу встречу.

Наконец все утихло. Не глядя, я протянула руку к выключателю, но задела какую-то книгу на тумбочке – как я ее раньше не увидела? – и она с тихим шорохом скользнула на пол.

Я пошарила по ковру, нащупала шероховатую обложку и поднесла к глазам. Книга, вероятно, была из тех, что кладут в комнате для гостей – почитать перед сном, приняв положенную таблетку снотворного. Но название – черный шрифт модерн с характерной виньеткой начала века по серому, чуть порыжевшему по краям картону – название заставило сердце ударить сильно и не в такт.

«Taming of the Eagles: A borzoi story. By R.G.Kirk. L.: Moonlight. MCMXVIII» 1, - прочитала я и открыла книгу:

«И жажда мести всколыхнула сердце Ладислава Ольновского, когда его Разбой - Белый Орел ударил плечом отставшего волка и заставил его покатиться по земле. Это была древняя страсть московитов - гнать и загонять до смерти извечного врага, серого изверга, неизменно бравшего дань и скотом, и людьми с тех самых пор, как первая зима опустилась на холодную степь. Соскочил Ольновский со своего верного широкогрудого киргиза и пронзил в самое сердце тварь, извивавшуюся у его ног, тварь, на чьем горле Разбой мертво сомкнул свои железные челюсти, - тварь того же проклятого племени, что и похититель крошки-сына Ивана Миклошевского, унесший дитя прямо из колыбели в усадьбе… Крылат - Белый Сокол, мудрейшая и благороднейшая борзая во всей России, мощными прыжками летел над сверкающим снегом в пылу погони…Потому что в этот день знаменитая свора «Золотой рог» барона Ладислава Михайловича из Астронова охотилась не по закону – трое борзых на одного волка, нет…»

Какая несусветная чушь, - поразилась я, - даже забавно. Все это напомнило мне «русского эльфа», и стало тоскливо. У Ричарда в голове такая же дичь, если не хуже. И орлы… Высоко парят эти птицы, слишком высоко для таких книжонок о русской жизни. Да, недаром древние по их полету гадали. Вот Мэй гадала – и нагадала, а сегодня и мне прилетело. Что ж, не так это смешно, как странно.

Только утром пробудилась я от детского плача, но спустя мгновение поняла, что ребенок – вовсе не наследник Михайловича, а я сама. Северный ветер принес низкие тучи и смятение. Ни в какой Девон не хотелось. Не хотелось даже и Ричарда, и это было особенно горько. Шотландские порывы и томление представились сказкой. С «тупым упрямством московита», как сказано в книжке, которую я выпустила из рук, засыпая, а сейчас вынимала из-под сползшего на пол пушистого, как персик, одеяла, я стремилась только в Москву.

Но в дверь постучали:

– Анна? – это был Ричард. – Прости, дорогая, ты проснулась? Я тебя очень, очень жду. Нет, не торопись. Но… Знаешь, Энн так взволнована. Спускайся поскорей, если можешь, - я расскажу. И вообще… Если ехать в Девон, то нам, пожалуй, пора.

Умываясь в зеленой ванной, я посмотрела в зеркало. Глаза казались ярко-голубыми, как всегда от слез.

Внизу Мэй встретила меня объятиями - показывала, что помнит о моем горе. И тут же одной щедрой рукой плеснула кипятка в красную чашку «Nescafe», а второй, не менее щедрой, – красного бургундского в широкий стакан. Ричард не сводил с меня глаз, и я чувствовала его взгляд всем телом, особенно когда поднялась и пошла к окну - бросить крошки павлину. Правду сказать, о павлине я вспомнила не сразу. Птица заглядывала в окно, подпрыгивая, чтобы дотянуться до подоконника, и только отчаянными усилиями смогла привлечь мое внимание. Да, я неблагодарна – давно ли пообещала по достоинству отплатить за помощь в устройстве своей судьбы – и вот уж позабыла. Нет, я не из русской народной сказки. Я невнимательна к другим. И нет у меня главного – беззаветной, непобедимой доброты и отваги. Так что одна мне дорога – в Девон. В Москву – не заслуживаю. Там теперь выжить могут только Иванушки, Елены Прекрасные, Машеньки и Аленушки. Еще бы – если кругом одни Змеи-Горынычи, Яги с Кощеями да Владимиры Владимировичи. Грибы всякие, рыбы да шишки. А простого населения, вот как я, уж скоро и вовсе не будет – что не изведено да не съедено, то помирает тихо от жизненной беспросветной тягости.

Павлину нужно было немногое: всего три печенья – и он сам отблагодарил меня, развернув хвост, которым, охорашиваясь, потряхивал. Как велика была его услуга в пустом деннике и как была права я сама, не позволив себе до сих пор сойти с пути праведного, я узнала позже.

– Мэй, дорогая, а почему бы тебе тоже не прокатиться в Девон? – сказал Ричард, все смотря на меня. Голос его звучал несколько механически, чуть спокойней, чем следовало бы – именно так, как полагается, чтобы Мэй поняла, что предложение делается только из вежливости.

– Ричард, как приятно, что ты и меня приглашаешь, милый. Ты очень добр. Ах, я сегодня чувствую себя такой… такой усталой… Совершенно обессилела от шотландского путешествия, - и Мэй зажмурилась.

– Look, Anna: energy goes 1, - пожаловалась она, потягиваясь на узком диванчике у кухонного стола. Рядом точно так же потянулась красавица Опра. И снова бережно уложила на вытянутые передние ноги свою узкую голову, как укладывают драгоценность на бархатную подушку в шкатулке. Потянулась и Лимонная Водка на соседнем диване, и так же уложила голову, и следом за старшими суками повторили эти движения puppies 2– Скай, Бонни и Мышка. – Ах, разве что… - Мэй с неожиданной легкостью вскочила, так что старшие борзые спрыгнули на пол, а младшие заскакали вокруг, предвкушая прогулку. Но хозяйка направилась к холодильнику и вернулась с бутылкой в руке. – Разве что немного водки! Давай, Анна? – И Мэй весело щелкнула зажигалкой.

Ричард закусил губу и посмотрел в окно, на павлина. Жар-птица расхаживала взад и вперед и все потряхивала сказочными перьями.

Мы залпом выпили по стаканчику, Мэй вылетела из кухни, и издалека послышался ее оживленный голос. Она отдавала кому-то распоряжения. Ричард подошел и взял мою руку – осторожно, будто боясь спугнуть. Медленно, слегка, потом сильнее потянул к себе, так что мне пришлось подняться.

– Сегодня я поведу машину, Анна. Во-первых, это значит, что мне почти целый день не удастся смотреть на вас: рядом со мной будет сидеть Мэй. Иначе я просто не справлюсь с управлением. Как я надеялся… Ну, все равно пришлось бы посадить вас сзади, одну. И как вы думаете, что еще это значит? Во-вторых?