Чтение онлайн

— Розалия, нужно, чтобы кто-то тебе помог…

Та только кивнула и пошла в раздевалку.

Мария Луиза была совершенно права, и Розалия понимала, что должна что-то предпринять. Помочь ей было некому, а ежевечерние слезы изматывали так, что на утро не было никакого желания вставать, а в зеркало смотрело чужое осунувшееся лицо с опухшими глазами. Бенджамин по-прежнему держался отчужденно, хотя иногда казалось, смотрел на Розалию очень внимательно, пока думал, что она не замечала. Тогда девушка совершала над собой усилие и что-нибудь вытворяла, как делала это прежде. Это не доставляла ей удовольствие, но она ни в коем случае не хотела, чтобы было заметно, что с ней что-то происходит.

Начало марта Розалия ждала с надеждой на перемены. Окончательно обеспокоив синьору Пеллегри своим грустным лицом, частыми слезами и отсутствием аппетита, она была вынуждена признать, что самой ей не справиться. Весь арсенал травяных чаев пожилой дамы был испробован, а Розалия так и не начала хорошо спать.

— Послушай, — рассердилась от собственного бессилия синьора Пеллегри, — так дальше продолжаться не может! Завтра же я позвоню одной своей знакомой. Ее дочь — психотерапевт. Та еще стерва, но отличный профессионал. Лично я никогда не верила в мозгоправов, но тебе ничего не помогает. А мне с тобой больше не весело! Хочу, чтобы ты снова стала прежней!

— На это потребуется некоторое время...

Розалия устало осела на кухонный стул.

— Я подожду, если ты позволишь себе помочь. В противном случае я пойду искать большого человека, чтобы сказать ему все, что я о нем думаю, — хорохорилась почтенная леди.

— Это лишнее! — заволновалась Розалия, допуская мысль, что та действительно на это способна. — Хотя пары ударов зантиком по голове ему бы не помешало.

— Розалия, ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него так убивались! — важно выкрикнула синьора и ткнула пальцем в воображаемого обидчика.

Девушка не стала возражать, но не потому что боялась признаться, что во всем была виновата она, а потому что объяснение было бы слишком длинным, сложным и совершенно ненужным — синьора Пеллегри на старости лет стала ярой мужененавистницей.

— Я вам очень благодарна за заботу, но... — отважно начала Розалия, когда думала, что вспышка негодования и жалости к ней прошла.

Возражений и уж тем более предложений синьора Пеллегри обычно не принимала, а теперь, озабоченная судьбой своей квартиросъемщицы, совсем разволновалась и еще минут пятнадцать надоедала Розалии своими идеями.

И хотя любое вмешательство воспринималось, словно вторжение на запретную территорию, все же именно благодаря настойчивости пожилой дамы, Розалия входила в обычный подъезд жилого дома, где на третьем этаже располагалась студия психотерапии. Она так нервничала, охваченная не то надеждой, не то страхом, что зря надеется, что даже не заметила консьержа за стеклом в своей будке. Минут ожидания перед кабинетом оказалось недостаточно, чтобы решить, с чего начать. А потому перед первым же заданным вопросом после знакомства, Розалия растерялась.

— Не можете назвать причину, по которой пришли? — не скрывая удивления проговорила дотторесса Микуччи.

На вид ей было не больше пятидесяти. Острый взгляд и строго сложенные губы вдруг напомнили Розалии, как синьора Пеллегри назвала ее стервой. Что ж, это вполне могло быть правдой.

— Могу. Просто каждое мое слово должно подвергаться анализу, поэтому я не знаю, что важнее…

Розалия чувствовала себя очень глупо — что бы она ни сказала, все равно будет к чему придраться.

— Важнее то, что важно для вас. Что вы хотите получить в итоге?

Под пристальным взглядом женщины Розалия совсем растерялась.

— Розалия, — несколько смягчилась врач и даже слегка улыбнулась, — мне совершенно не нужен структурированный ответ. И уж тем более я не собираюсь осуждать ваши желания. Но я совершенно уверена, что вы знаете, чего хотите.

— Я хочу стать нормальной. Хочу перестать причинять боль другим. И чтобы мне не было так больно, — храбро выдохнула девушка.

— Что именно причиняет вам боль?

— Вообще или сейчас?

— Сейчас.

— Невозможность быть с дорогим для меня человеком.

Розалия поймала себя на том, что заламывает пальцы. Она сразу же спохватилась, бросила короткий взгляд на психотерапевта и убрала руки в карман толстовки.

— Почему это невозможно?

— Он прекратил со мной любое общение, потому что я заставляла его чувствовать себя никчемным. Я оказалась эгоистичной и эгоцентричной и не смогла разглядеть, что причиняла боль человеку, который меня любил.

Розалия нехотя заговорила об их отношениях с Бенджамином. Ей казалось, что она раздевалась перед незнакомым человеком, снимая с себя слой за слоем подробностей того, что произошло между ними за несколько месяцев. Ей представлялось, что максимальная откровенность, даже если и приносила новые страдания, все же была более уместна, чем осознанное умалчивание фактов. Единственное, что утаила Розалия, так это его имя.

— Вы помните, о чем подумали или почувствовали, когда он признался вам в любви?

— Я ему не поверила! — только в тот момент Розалия осознала это.

— Почему?

Беспощадный вопрос, к которым надо будет привыкнуть.

— Потому что между нами не произошло ничего особенного. Секс, основанный на химии, но не более.

Это прозвучало цинично.

— А вы считаете, что ему нужно было что-то, как вы выразились «особенное», чтобы полюбить вас?

Розалия не ответила, лишь долго смотрела на врача.

— Я ошиблась, — проговорила она упавшим голосом. — Я должна была поверить ему.

— А сейчас верите?

— А сейчас больше не во что верить… Он ушел.

— И вы бы хотели его вернуть?

Отпираться было глупо.

— Я бы хотела, чтобы он не усомнился во мне. Чтобы не наговорил мне всего того, что сказал. Да, я хочу, чтобы он вернулся…

После первой встречи с дотторессой Микуччи, Розалия почувствовала облегчение. И хотя ничего значимого не произошло, появилось ощущение возможности сдвинуться с мертвой точки. Правильно заданные вопросы создавали иллюзию правильных ответов. Но вскоре этот эффект рассеялся, а на его место заступили тяжелые разговоры о семье, детстве и об отце.

Каждый раз после сеанса Розалия выходила так, словно ее пытали. Часто она безудержно рыдала прямо перед психотерапевтом и продолжала и у себя в комнате. Чем больше выходило наружу, тем больше она понимала, насколько была отравлена своими родителями и отравляла жизнь другим. Многое она продолжала отрицать даже наедине с собой, ограждаясь от очевидного. Но беспощадная дотторесса Микуччи методично подводила ее к выводу, с которым не возможно было не считаться. Если же Розалия упрямилась и не желала понимать, та била по самому больному. Эта шоковая терапия изматывала и угнетала и ей не было видно конца.