Чтение онлайн

— Я пошел, — говорю я, думая, что если фотография уже наклеена, то она сегодня же будет у меня.

— Только не долго, — просит мама, — уже поздно.

— Хорошо.

Чаша неба, темнея, повисла над нашими домами. Огней в окнах нет. Над крышами медленно поднимаются в воздух аэростаты воздушного заграждения.

— Поздравляю! — слышу я за спиной знакомый резкий картавый голос.

Переложив трость из правой руки в левую, протягивает мне руку и улыбается Аркадий Аркадьевич.

— С чем, Аркадий Аркадьевич?

— С выдвижением… в «лучшие из лучших»! — Он произносит это с каким-то странным оттенком. — Идемте, вы сами все увидите.

Он берет меня под руку. Мы переходим улицу. У нашей хлебной палатки сидит, сгорбившись, человек в ватнике. При нашем появлении он поднимает голову, и я с удивлением вижу совсем молодое лицо. Непроизвольно я оборачиваюсь: за стеклами нашего парадного видны силуэты стоящих мужчины и женщины…

— С вами кто-то сыграл злую шутку, — Аркадий Аркадьевич показывает на белое пятно на фоне серого дома. Мы подходим к стенду.

Кроме нас у газеты никого нет. Я придирчиво смотрю: передовая как передовая, отчет как отчет, уголок юмора… Вот! «Лучшие из лучших!» — написано детским почерком вкривь и вкось красной акварелью после статьи «Нечистоты с нашего двора — вон!»

Но что это?!

«Лучшие дворники» — и под этой надписью висит мамина фотография… «Никогда не сошедшая с поста», — читаю я. А рядом другая фотография: курносая, с широким лицом, в белом дворницком фартуке, со свистком и бляхой на груди стоит у ворот Феофаниха. «Профессор среди нас», — называется статья, помещенная под ее портретом.

«Под огнем вражеской бомбардировки, бегая туда и сюда, но спокойно отдавая распоряжения, спасла она тысячи детей от смерти, эвакуируя их из осажденной Москвы в незабываемом и героическом…»

— Кошмар! — говорю я, — это написано о маме, но фотография Феофанихи… Что же делать?

Аркадий Аркадьевич пожимает плечами.

— Официально надо попросить поменять местами эти фотографии, а неофициально…

— Понимаю.

Я еще раз оглядываюсь: никого. Вынимаю нож, подвожу его под фотографию мамы, бумага скрипит… секунда — и фотография в моих руках. Еще движение — и я вырезаю всю заметку. Теперь одиноко рядом с чернеющей дырой торчит портрет Феофанихи.

— Это она крестится на все блестящие предметы? — спрашивает Аркадий Аркадьевич, показывая на фотографию.

— Да.

— А ее муж, такой мрачный и лохматый, щупает пальцами все, что привлекает его внимание, пробуя прочность мебели и прочего?

— Да, это он. Робинзон.

— Этот идиот отломил у меня карниз старинной рамы и произнес при этом «сволочи».

— Он любит все прочное.

— Да, а как вы сюда попали?

— Я думаю, из-за дяди… Он фронтовик, майор-танкист. Ну и наш домоуправ поторопился с газетой. А как к вам, Аркадий Аркадьевич, попали Робинзон и Феофаниха?

— В составе комиссии по борьбе с бытовыми нарушениями.

— А они у вас были… бытовые нарушения? — спрашиваю я, с содроганием вспоминая приход этой комиссии к нам.

— Наоборот. Именно у нас их и не было.

— Зачем же они пришли?

— Вот они и пришли узнать: почему их нет? И нельзя ли нас повесить на Доску почета.

— Ну — и?..

— Ну и оказалось, что на Доску почета нас нельзя! — Он коротко хохочет.

— А что они спрашивали?

— Первым делом они спросили, почему нет мусора у нашего подъезда. Я ответил, что мы собираем и сжигаем его.

— Кто — мы?

— Я и Никита. А потом они спросили, а что же остальные жильцы? Я ответил, что остальные жильцы ссорятся между собой, потому что не могут установить очередь уборки и мытья полов. И поэтому не моют полов и не убирают мусора и нечистот.

— А потом?

— А потом эта ваша Феофаниха завздыхала и начала креститься на серебряную трубу. А Робинзон дал ей за это тычка в спину и от огорчения плюнул на пол.

— А вы?

— А я, — Аркадий Аркадьевич хохочет уже от души, — сказал: или он вытрет плевок, или я попрошу занести этот плевок в протокол!

— И он вытер?

— Вытер.

— Но у него же нет носового платка?

— А я и не сказал, что он вытер носовым платком. Он использовал свою шапку!

И мы хохочем вместе.

Когда я вхожу в комнату, мама разбирает постели.

— Ну что, нагулялся? — спрашивает дядя Вася.

— Да.

— Сержанта Митрофанова не видел?

— Нет.

— Оригинально.

А я вынимаю фотографию и незаметно бросаю ее под стол, на пол.

Ночью я просыпаюсь от того, что какой-то предмет падает со стуком возле моей кровати. Поднимаю голову: в открытое окно видна крона липы, от легкого ветра колышутся листья. Я слышу чей-то шепот:

— Не забудешь меня?

Я явственно слышу эти слова, произнесенные раздраженным женским голосом. Шорох… Сквозь листья липы летит еще что-то и падает на пол. Камешек.

Брат и дядя Вася спят. Я неохотно спускаю ноги с кровати. Холодно. Бр-р! Я подхожу к окну и при свете ранней зари вижу злое лицо Митрофанова, который, отвернувшись от всхлипывающей женщины, смотрит в наше окно.

— Отопри!

— С ней?! Ты с ума сошел!

— Тише… Это ваша соседка!

Всхлипнув еще раз, женщина поднимает голову, в ее опухшем лице столько злости, что мне становится не по себе.

— Чего уставился? — шипит Дуся.

— Сейчас открою.

Стараясь не шуметь, я отхожу от окна и в это время вижу, как от большого серого дома отделяется фигура и идет к ним.

— Митрофанов…

Но уже поздно. Подойдя неслышными шагами, человек кладет Митрофанову руку на плечо. Сержант оборачивается.

— Документы!

Сержант лезет в карман, подает бумагу. Тот читает и отдает обратно. — Прощаю… как фронтовика. А вы кто будете? — обращается он к Дусе.

— Жена! — громко и с таким отвратительным выражением рявкает она, что человек, оторопело взглянув на нее, машет рукой и быстро, как от жуткого наваждения, так же бесшумно, как подошел, отходит.