Чтение онлайн

Солнечные лучи припекали все сильнее, заставляя нас периодически погружаться с головой в воду, чтобы охладить нагревшиеся макушки. Скоро от таких процедур у меня начало стягивать кожу лица, но это неприятное ощущение постепенно забылось под влиянием нового, более сильного воздействия, вызванного полосчатым изменением температуры воды. Мы то заплывали в ледяной поток, то снова попадали в теплый, – от таких резких перемен мне становилось неуютно, я никак не мог приспособиться к пестрому калейдоскопу тепла и холода и чувствовал, как неприятная прохлада все глубже и глубже проникает в мое тело. Самое лучшее, что я мог придумать, это спросить у учительницы географии, откуда появилась такая чертополосица.

– Наверно, – ответила неуверенно она, – наши два моря имеют неодинаковый температурный режим. Азовское море мелкое, оно прогревается быстрее, а у Черного – тепло поглощается бездной. В проливе вода не успевает смешиваться и течет разно нагретыми струями.

– Но ведь в Черном море вода сама по себе теплая! – сказал я, вспомнив, как хорошо нам было подолгу плавать у Южного берега Крыма.

– Ты прав. Пожалуй, я наврала. Но меня осенила другая мысль, и я тебе попробую изложить ее по порядку. Скорее всего, в этом виновато только Азовское море, а еще вернее – холодная вода реки Кубани, впадающей в Азовское море и постоянно пополняющейся за счет ледников Кавказских гор. Ее ледяные струи опускаются на дно почти пресноводного бассейна, коим является Азовское море, и устремляются к проливу, образуя подводное течение. Прикрытая, как одеялом, слоем теплой донской воды, кубанская вода долгое время сохраняет относительно низкую температуру даже под палящим солнцем. Со временем она заполняет донные впадины, поднимается до желоба Керченского пролива, а затем перетекает в Черное море. Сначала теплые и холодные струи разделяются по вертикали и движутся по проливу в виде самостоятельных потоков, внизу – холодный, вверху – теплый. Но постепенно в узком проливе течение ускоряется, появляются завихрения, и струи начинают интенсивно смешиваться, разделяться на более мелкие, в результате чего создается та чертополосица, которую мы, видимо, и пересекаем в настоящее время.

– А какими ледниками питается Кубань?

– Теми, что формируются у Эльбруса.

– Не правда ли, удивительно: быть в Крыму и мерзнуть в ледяной воде, стекающей с крыши Европы!

– Ты замерз? – настороженно спросила учительница.

– Нет, но, по-моему, сейчас слишком долго тянется «Лабрадор»! – ответил я, все еще надеясь, что холодное течение вот-вот закончится.

Однако ледяная вода, будто назло мне, разверзлась безбрежной рекой. Минут двадцать я терпел этот нарастающий холод, но он пробирал до самых костей, от него деревенели мышцы, и ощущать его становилось невыносимо больно и страшно. Я начал делать быстрые движения в надежде хоть чуточку согреться изнутри. Куда там! Вместо облегчения появился панический страх перед судорогой, о которой слышал, будто она хватает человека смертельной хваткой, сковывает движения, и несчастный камнем идет ко дну.

На миг я представил себя синим мертвецом, и это меня спасло: я рванул вперед, заработав конечностями, словно мельничными крыльями. Так, со скоростью не меньше ста метров в минуту, я плыл до полного изнеможения. Быстрое плавание на некоторое время вывело меня из панического страха и дало возможность даже чуть-чуть согреться. Сердце мое трепетало от перенапряжения, оно гнало густую кровь по венам, но я чувствовал, что моего внутреннего тепла скоро не хватит, чтобы ее разогревать, она застынет как холодец, и тогда мое сердце остановится!

Галина Матвеевна, наверно, догадалась, что при полном отсутствии слоя подкожного жира у меня нет шансов уберечься от переохлаждения в ледяном потоке пролива, и поспешила мне на выручку. Она подплыла ко мне так близко, что я ощутил сладостное прикосновение ее груди, и, глядя в мои испуганные глаза, заговорила тепло и мягко:

– Толя, пожалуйста, не торопись! В воде одним движением не согреешься! Лучше подожми коленки к животу и немного полежи, а я тебя придержу или обниму – я горячая, как печка!

Мне вдруг стало стыдно за себя, такого слабого, которого надо спасать. Я напыжился и почти проскулил:

– Не надо держать и обнимать, я справлюсь сам.

– Прошу тебя, не упрямься! Ну, сгруппируйся!

– Хорошо! – ответил я и крепко прижал коленки к животу.

Я знал, что в таком положении на выдохе тело устремится вниз, но достаточно слабого гребка рукой или ногой или глубокого вдоха, чтобы оно перестало тонуть и само всплыло. Следовательно, чередуя вдох и выдох с легкими гребками, можно продержаться на воде целую вечность. Груз на поясе вынуждал тратить чуть больше энергии, но я быстро приспособился и, балансируя на границе воды и воздуха, строго выполнял указания учительницы. А она тем временем достала из сумки полотенце, обернула его вокруг моей спины, один его конец заколола булавкой на моей шее, а второй заправила под тесемки, которыми была привязана к пояснице сумка, и приникла ко мне действительно горячим телом. Минут через пятнадцать мне стало легче, но сначала я почувствовал моральное облегчение при виде булавки, потому что ей (по рассказам старших) можно было снять судорогу, уколов в окоченевшую мышцу.

Пока Галина Матвеевна возилась со мной, течение отнесло нас почти к краю косы, оказавшейся совсем близко. Но самое главное – вокруг нас струилась теплая вода. Я посмотрел вниз и – о радость! – увидел не синюю холодную бездну, а желтое песчаное дно со следами ряби, над которой парила огромная камбала. Присмотревшись, заметил вторую, третью, потом четвертую рыбину. Я невольно потянулся к сумке, где в боковом карманчике лежали две обычные вилки, – они-то и понадобились мне как орудие лова (в нашей деревне все мальчишки умели колоть сонную рыбу, а я овладел этим искусством в совершенстве). Через минуту моя вооруженная рука коснулась дна и оказалась рядом с плоской рыбьей спиной. Камбала не испугалась моей тени и продолжала спокойно плыть над крошечными дюнами – было видно, как вздымались под ее колышущимися плавниками легкие оранжевые тучки. Рыба не изменила темпа движения даже тогда, когда я приставил вилку к плоскому хребту, и это была ее роковая оплошность. В следующий миг я вонзил свое оружие в широкую спину и почувствовал, как рыба бьется в предсмертных конвульсиях.

Увидев мою добычу, Галина Матвеевна сказала строгим голосом:

– Толя, не выбивайся, пожалуйста, из ритма! Нам еще плыть не меньше часа, это, может, просто мелководье, а вдруг дальше начнется новое течение. – Она, наверно, хотела сказать «холодное течение». Но в следующую минуту изменила тон и воскликнула: – Какой ты молодец – мне так хочется свежей рыбки! Давай помогу тебе!

Я посмотрел на учительницу – она улыбалась сквозь слезы, и догадался, что моя спасительница сильно переживала за меня и теперь плачет от радости, оттого, что мне удалось выплыть, перенести собачий холод и не просто вернуться в нормальное состояние, но и поймать великолепную камбалу! Обуреваемый желанием сделать для своей спасительницы еще больший подарок, я снова нырнул и через минуту вынырнул, держа в руках другую рыбину.

– Что ты делаешь?! Нам не справиться с одной великаншей, а ты устроил грандиозную охоту! – Галина Матвеевна снова попыталась быть строгой.

– Хорошо, это последняя рыбка, давайте возьмем этих великанш!

– Я тоже так думаю! – согласилась она.

Я все же нырнул еще пару раз, потому что заметил на дне несколько подозрительных предметов. Они сильно заросли ракушками и занеслись песком, но ошибиться я не мог – это были минометные мины. Метров через сто я снова нырнул и понял, что не надо плыть к затопленному кораблю в Феодосии, чтобы найти боеприпасы, – здесь ими усеяно дно. Остаток пути мы плыли как перегруженные лодки, но это не мешало нам радоваться жизни, много разговаривать, вспоминать наши прогулки по лесу и весело смеяться, потому что солнце не слепило глаза, не было вокруг ледяной воды и мы наконец переплыли Керченский пролив. Однако мощное течение вынесло нас не точно на косу, а к мелкой протоке, отделявшей от косы желтый островок.

– Куда пойдем: на остров или на «материк»? – спросил я у Галины Матвеевны.

– Конечно, на остров! – ответила она с нескрываемым задором. До острова, правда, было метров на триста дальше, чем до «материка», но принятое решение вызвало в моей душе чувство гордости, и я тоже попытался шагать бодро и непринужденно, хотя так хотелось поскорее замереть, подставив продрогшее насквозь тело жарким лучам солнца.

Едва ступив на сушу, я закричал во все горло: «Ура!» и упал на горячий песок. Нет большего наслаждения, чем ощущать, как после жуткого холода в твое тело переливается тепло земли и блаженно растекается по охлажденным конечностям! Я кувыркался на жарком песке, который быстро охлаждался под моей продрогшей плотью, и не заметил, как уснул.

Галина Матвеевна разбудила меня осторожным щелчком по носу.

– Эй, лежебока, пора собирать дрова и готовить еду! Или ты навострился здесь ночевать? – в ее голосе звучали веселые и ласковые нотки, от них в сердце вливалось блаженство.

– Мне приснилась большая мина, – ответил я сонным голосом, хотя уже не спал и готов был сделать для своей учительницы все, что она пожелает.

– Не составит труда найти их наяву: здесь шли тяжелые бои, отсюда неоднократно высаживался керченский десант, и плавали в тыл врага разведчики. Но нам нужны дрова!