Чтение онлайн

Долгий путь, ошибки, ссоры, слезы, примирения, мы все это прошли, чтобы прийти в итоге за девятнадцать лет брака к вот такому финалу.

И сейчас я плачу.

Да, одна, сама с собой.

Я позволяю себе эти слезы, пока швыряю все в чемодан.

Я понимаю, что это слабость, но я не могу, я просто не могу сдержаться.

Мне нужно выпустить эти эмоции, не могу копить их в себе. Они разрывают меня изнутри, рвут душу. Я даже не замечаю, как в какой-то момент просто не складываю, а швыряю вещи и со всхлипом, со слезами падаю на пол и обнимаю колени руками, прижимая их к груди, просто уткнувшись лбом в колени, и плачу.

Я рыдаю и позволяю себе эту слабость, но чувствую, как с каждым всхлипом становится все легче и легче, но не настолько, чтобы забыть обо всем. Меня просто уже так не разрывает изнутри.

– Мам, с тобой все хорошо? – услышав голос сына вздрагиваю и поднимаю на него заплаканное лицо.

Не понимаю, что он делает дома, ведь еще не время. Он сегодня должен был вернуться в районе десяти вечера, ведь с другом собирался пойти в кино, а потом посидеть в каком-нибудь кафе. Он предупреждал меня, отпрашивался, а сейчас всего лишь шесть вечера или семь, не знаю, но точно не десять.

– Ты почему так рано, сынок?
– шмыгая носом, вытирая слезы ладонями, спрашиваю у него, медленно вставая.

Ох, вижу по глазам, не отстанет он от меня, не даст увести нас от этой щекотливой темы.

– Да какая разница, почему я дома? Мам, что случилось? Я никогда не видел, как ты плачешь. Что произошло?

– Все хорошо, - как я ему отвечу, что все хорошо

У меня язык не повернется это сказать, а сказать, что все плохо, это значит рассказать ему о том, что его отец подлец. Это значит рассказать ему, что человек, с которого он брал пример, человек, который учил его не врать, не изворачиваться, учил верности, преданности, семейным ценностям, на самом деле сам и близко не примерный семьянин.

Я не могу.

– Мам, да не молчи же ты, пожалуйста, скажи уже хоть что-нибудь. Умер кто-то?

– Никто не умер, Матвей, - голос мужа заставляет вздрогнуть как сына, так и меня.

Зачем он приехал? Зачем он вмешивается? Ненавижу его. Люблю и ненавижу, ведь все эти годы, до сегодняшнего вечера я искренне любила и верила, что это взаимно.

– Тогда что произошло, пап? Хоть ты мне ответь, - Матвей поворачивается к нему полубоком и мечется взглядом между нами двумя.
– Я не понимаю, вы между собой, что ли, поругались? Ну, даже если и так, мам, зачем собирать вещи? Вы же взрослые люди. Все можно обсудить. Вы чего, родители?

Да ничего мы, просто разводимся.

– Твоя мать просто истеричка, вот и все, Матвей, иди к себе. Все будет хорошо.

Ева

Я застываю, сжимая в руке шелковую блузку, мокрую от слез. Комната плывет перед глазами, но я вижу Матвея, недоумение на его лице.

– Пап, хоть ты мне ответь! Почему вы поссорились? Или я что-то сделал не так? – не дожидаясь ответа, натянув на себя по-детски вину, сын поворачивается ко мне.
– Мам, ну скажи хоть что-нибудь! Зачем ты вещи собираешь? Мы же не в дешевом сериале, чтобы вот так вот - взяла и ушла! Вы взрослые люди, всегда сами мне говорили, что любые проблемы можно решить, если поговорить друг с другом! Так поговорите! И объясните мне, что происходит!

Глеб тяжело вздыхает, стоя в дверях. Вижу по глазам, что он доволен словами сына, которые дублируют его слова, что я веду себя как дешевая актриса из третьесортного сериала.

– Хватит истерить, Матвей. Твоя мать устроила истерику на ровном месте, и ты туда же. Никто никуда не уходит. Успокойся, иди к себе, займись делом. Я сейчас образумлю маму, и все будет хорошо, - говорит муж а я киваю головой, словно болванчик, несогласная с ним.

– Но я не истерю,- возмущается сын и в его голосе слышны и боль, и непонимание. Он делает шаг ко мне, смотрит на мое заплаканное лицо, потом на отца.
– Ты сейчас назвал маму истеричкой. Я за всю жизнь не слышал, чтобы ты позволял себе такой тон и такие обидные слова в ее адрес! Что она такого сделала? Что ты ей сказал, что она вот так рыдает и собирает вещи, вместо того, чтобы поговорить?

Сын требует объяснений, которые я не могу ему дать, но которые, кажется, собирается дать ему отец, явно не разделяющий моей заботы о детских чувствах.

– Да ничего такого не произошло. Я просто изменил твоей матери, и вместо того чтобы вести себя разумно, закрыть глаза и принять мое временное развлечение, она предпочла устроить истерику, швырять вещи и собирать чемоданы. Вот и вся недолгая история. Ничего экстраординарного.

Ничего экстраординарного? Серьезно? Он применил именно это слово? Не могу поверить.

Но сейчас не до этого. я вижу, как слова отца, одно за другим, ранят Матвея. Сначала сын ничего не понимает, потом все же до него доходит сказанное.

Он напрягается и сжимает кулаки. Я уже не плачу и замечаю детали, но лучше бы я всего этого не видела, не слышала, не знала.

– Ты… что сделал? – полным ужаса голосом спрашивает сын.
– Ты изменил маме? Тому самому человеку, с которым ты прожил девятнадцать лет? И теперь ты стоишь здесь, смотришь на ее слезы и говоришь, что это она «устраивает истерику»? У тебя совесть вообще есть? Ты сейчас серьезно считаешь, что она не имеет права так реагировать на твое предательство?

Сердце разрывает на куски, оттого что я вижу, как рушится мир моего мальчика, как рушится образ отца, сильного, честного, надежного. И Глеб, этот слепой эгоист, даже не понимает глубины того разрушения, что он сеет сейчас своим цинизмом.

Он всегда был примером, а теперь тот крепкий фундамент, что еще не до конца устоялся, рушится, как карточный домик от дуновения ветра.

– Не надо говорить мне про совесть, Матвей, - отмахивается Глеб.
– Жизнь - сложная штука, многогранная. Ты еще слишком молод, чтобы вникать в нюансы взрослых отношений. ты многого не понимаешь. Так что не лезь не в свое дело. Иди к себе в комнату, успокойся, дай нам с мамой наконец спокойно во всем разобраться без лишних глаз.

Да не хочу я с ним разбираться ни в чем!

– Спокойно разобраться?
– усмехается без всякого веселья Матвей. – В чем ты собрался разбираться? в том, что ты предал нашу семью? Ты хочешь, чтобы мама села и «спокойно» с тобой это обсудила? Нет, пап, этого не будет.

Вместо меня отбивается сын, ведь папа всегда учил, слабых надо защищать, а женщина априори слабее.

– Ты что, совсем не понимаешь, что натворил? – Глеб с издевкой пожимает плечами, что злит сына.
– Не мама должна уходить! Это тебе здесь не место! Ты предал маму. Ты предал меня. Убирайся отсюда!

Гордость за сына, острая и болезненная, смешивается с леденящим душу ужасом. Он еще мальчик, он не понимает, с кем связывается, но приятна его забота.

– Я больше не буду повторять, Матвей. Ты сейчас же идешь в свою комнату сам, или я помогу тебе добраться до нее пендельным ускорением.

– Только попробуй тронь меня, - рычит Матвей, напрягаясь, как перед броском, - за то, что я защищаю свою мать!

Дальше все происходит за долю секунды. Матвей срывается с места, как разъяренный бычок, бросается на отца, но Глеб, сильнее. Более матерый, ловит его, хватает за руки, резко и грубо заламывает их за спину. Матвей пытается вырваться и его затапливают чувства боли и бессилия.