Чтение онлайн

– Привет, - бросаю, наливая в два бокала.
– Как дела?

– Жив, - коротко отвечает, принимая бокал. Он не пьет, просто держит, и я понимаю, что это не дружеский визит. Это что-то вроде суда, и я подсудимый.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные метром полированного паркета и шестью годами молчания. Мы оба напряжены, оба взволнованы. Но начать разговор должен он.

– Ты хотел о чем-то поговорить? – решаюсь все же прервать это тягостное молчание спустя несколько минут.
– Или просто в гости зашел?

Матвей отставляет бокал на стойку, и становится еще суровее.

– Поговорить. У меня всего один вопрос. Скажи честно, - он смотрит мне прямо в глаза, как мужчина, готовый защищать то, что ему дорого.
– Насколько у тебя все серьезно? К маме.

Ставлю свой бокал рядом с его. Звук получается тише, но весомее. Я знаю, что должен сказать правду, какую бы горькую она ни была. Вопрос в том, услышит ли он ее, и как к ней отнесется.

– Серьезнее некуда, Матвей. Я не играю. Я вернулся, чтобы остаться. Навсегда.

Он медленно кивает, переваривая мои слова. Я вижу, как он борется сам с собой, пытаясь сопоставить мои слова с тем образом, который сложился у него за эти годы.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно, - начинает говорить, как истинный защитник.
– Я видел, как она плакала все эти годы. Я видел, как она недоедала, чтобы хватило на меня, а потом и на Алису. Как она ломалась и снова вставала. Без тебя. Если ты снова… если ты снова предашь, или хоть взглядом обидишь… - сын делает шаг ко мне, и его глаза горят праведным гневом.
– Ты очень сильно об этом пожалеешь.

Его взгляд меня пугает. И нет, не угроза в них пугает, а та бездна боли, что стоит за ними. Боль моей жены, которую я не видел, и моего сына, который видел все. Я чувствую себя ничтожным, жалким существом, которое причинило столько страданий самым близким людям.

– Этого не будет, - говорю честно, потому что надеюсь сам на это.
– Никогда. Я скорее сам сдохну, чем снова причиню ей боль.

Мы смотрим друг на друга, два самца, разделенные пропастью, которую я же и вырыл. И в этой тишине рождается другой вопрос, тот, что гложет меня с того дня в переговорной. Вопрос, на который я боюсь услышать ответ.

– А ты?
– спрашиваю спокойно.
– Почему ты ничего мне не сказал? Об Алисе. Мы ведь виделись. Пусть редко, мельком, но ты мог бы… сказать.

Матвей усмехается, но в его усмешке нет веселья, одна горечь. Он смотрит на меня с таким разочарованием, что мне хочется провалиться сквозь землю.

– Мама просила не говорить. Она боялась, что ты… отнимешь ее. Или просто снова унизишь, посмотрев свысока.
– он пожимает плечами, и в этом жесте вся его верность ей, а не мне.
– Я не стал бы предавать ее доверие. Даже ради тебя.

От его слов становится горько. Он был мальчишкой, но оказался взрослее и честнее меня. Он защищал свою мать, как мог. А я? Я строил империю, забыв о тех, ради кого ее затевал. Стыдно. Очень стыдно.

– Понятно, - это все, что я могу сказать. Мне нет оправданий. Никаких.

– Я не закончил, - снова говорит Матвей.
– Я буду следить за тобой. Внимательно. Если что-то, малейшая мелочь, когда-нибудь мне не понравится, если я увижу в ее глазах боль… Я вышвырну тебя из ее жизни. И на этот раз навсегда.

Он не угрожает, он просто предупреждает. И я ему верю. В нем есть ее сила и моя упрямая воля. Грозное сочетание.

Смотрю на своего сына, взрослого, сурового мужчину, который вырос без меня и научился обходиться без меня, и испытываю не гордость, а нечто вроде смирения. Смирения перед тем, что я потерял, и перед тем, что мне еще только предстоит заслужить.

– Такой день никогда не наступит, - заверяю его, глядя прямо в глаза, чтобы понимал, я не шучу, не лукавлю, что слова идут от сердца.

Он держит мой взгляд еще несколько секунд, словно проверяя на прочность, а затем, без слов, разворачивается и уходит.

Я же остаюсь один в огромной, безмолвной гостиной, и понимаю, что моя единственная империя, которая имеет значение, это та, что я когда-то потерял. И теперь мой собственный сын поставил мне ультиматум на ее пороге.

Подхожу к окну. Где-то там, в этом городе, моя жена и моя дочь. И мой сын, который только что дал мне последнее предупреждение.

Ева

Проходит месяц. Тихий, странный месяц, в котором нет ни ультиматумов Глеба, ни истерик Иры. Моя жизнь обретает свой ритм, похожий на нормальный. Ира находится под стражей, и это, как ни странно, мне чувство облегчения. Опасность минует, но осадок от всей этой истории остается горьким и невыносимым.

Я сижу на кухне, пью чай и смотрю, как за окном медленно завершается осенний день. Сын с дочкой играют у нее в комнате, довольные, счастливые.

Внезапно раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю. Старые привычки, старые страхи умирают медленно. Подхожу к домофону.

– Кто там?

– Курьерская служба, для вас документы, - доносится из домофона безличный, отстраненный голос.

По телу пробегает смесь облегчения и нового, смутного беспокойства. Документы? Какие еще документы? Я не жду ничего.

Я открываю. На пороге стоит молодой парень, и его лицо не выражает ровным счетом ничего. Он протягивает мне плотный картонный конверт формата А4. Я машинально расписываюсь на его электронном планшете, пальцы чуть дрожат.

Беру конверт. Он оказывается неожиданно тяжелым, как будто внутри лежит не бумага, а чугунная плита.

Возвращаюсь на кухню, где в полумраке тускло горит лампа над столом, освещая недопитый чай. Беру со стола нож, лезвие со скрипом разрезает картон. Внутри, как и ожидалось, лежит папка. Словно под гипнозом, открываю ее, и мгновенно перехватывает дыхание.

Сверху лежит выписка из ЕГРН. Я пробегаюсь глазами по строчкам, не веря им. Кадастровый номер, адрес… Офисное помещение в самом центре города. Престижный район, о котором я могла только мечтать. Площадь сто семьдесят квадратных метров. Имя собственника Ева Леонидовна Саржинская. Буквы пляшут перед глазами.