Чтение онлайн

Слова даются с трудом, но зато от сердца. Я даже не знаю больше для кого это говорю, для него или для себя.

– Но она ушла, она поступила совсем не так, как я хотел. За что боролся, на то и напоролся, вот что со мной случилось. А потом самое сложное было признать собственную ошибку. Время ушло. Все изменилось. Вот только любовь к ней и желание все делать ради нее, пусть она об этом и не знала, никуда не делась, понимаете? Есть женщины как мечта, как судьба, как звезда путеводная. Ева – для меня мир.

– Я понимаю. Но и вы меня поймите, обман есть обман, контракт это вам не вернет. Просто из уважения к тому, что мы сделали за эти месяцы, я согласился с вами встретиться, не более того. Поэтому давайте мы просто с вами разойдемся и все.

– Нет проблем, - соглашаюсь, поднимаю руки и как бы сдаюсь.
– Я все прекрасно понимаю, я же сказал, мне нужен был просто разговор. На случай чего… Вы знаете, как со мной связаться? А сейчас я пойду. Спасибо за потраченное время.

Мистер Эдвардс кивает, а я встаю и ухожу, понимаю, что теперь я сделал все, что мог, и даже больше. Сегодня я сам себе во многом признался, и не важно, что я практически ничего не сказал, главное, что в душе все встало на свои места.

Глеб

Вечерняя набережная прекрасна, вот только сегодня не могу насладиться ее красотой, потому что спешу к своим девочкам, которых не могу найти. При этом я разговариваю с Евой по телефону, через гарнитур.

– Ева, я уже на набережной. Где вы? Я вас не вижу, - спокойно спрашиваю, хотя я не спокоен ни на грамм.

Каждая секунда, каждый миг, когда я не вижу их, когда не могу быть с ними, приносит боль. В мозгу всплывают обрывки наших последних разговоров, ее холодный, отстраненный взгляд, и это жжет сильнее, чем кипяток на коже.

– Мы стоим на месте, - говорит Ева, а я, помимо ее голоса, слышу еще шум ветра, заглушающий ее.
– Рядом с этим уродливым топиарием в виде звезды. Ты его не пропустишь, он похож на зеленого монстра из плохого сна.

Я поворачиваю голову, взгляд лихорадочно скользит по кадкам, выхватывая из густеющего мрака причудливые очертания, и почти сразу вижу его, кривоватую металлическую конструкцию, нелепо покрашенную в ядовито-зеленый цвет и обвитую плюющем, которая в сгущающихся сумерках и впрямь смахивает на жутковатую звезду из кошмара.

– Хорошо, вижу этого «красавца». Я уже почти рядом, буквально через минуту буду.

В трубке нарастает ровный гул прибоя, бьющегося о плиты, и далекий, гулкий гул ночного города. И вдруг этот монотонный шум прорезает тоненький, звонкий голосок, от которого у меня что-то обрывается и тает внутри, заставляя сердце сжаться от щемящей, всепоглощающей нежности.

– Мамочка, мам, а с кем ты так разговариваешь? Кто это?

Я замираю, не в силах пропустить ни единого слова. Я слышу шум ветра в микрофоне изменяется, становится громче.

– С папой разговариваю, солнышко. Он уже близко, - теперь голос Евы звучит иначе, нежнее, и как мне хочется, чтобы со мной она говорила так же.

– А где папа?
– в голосе Алисы нет ни капли сомнения или настороженности, одно любопытство и нетерпение, такая беззащитная, детская вера, что мне становится мучительно стыдно за все наши взрослые, грязные игры, за все недосказанности и обиды.
– Он нас уже видит? Мы его тоже скоро увидим?

– Да, лапочка, он уже подъезжает. Скоро будет здесь.

И тут же в наушнике раздается счастливый, восторженный визг, такой оглушительный и беззаботный, что на мгновение я забываю обо всем, о старых обидах, о бесконечной борьбе, о контракте. Остается только этот хрустальный, чистый звук, наполняющий живительным теплом ледяную, выжженную пустоту в моей груди, отогревающий душу, возвращающий к жизни.

Буквально через секунду я замечаю их. Алиса, маленький розовый комок в куртке с единорогами, подпрыгивает на самом краю тротуара, у самого асфальта проезжей части, и ее личико сияет таким безудержным предвкушением, что дыхание перехватывает.

Ева, стоя ко мне спиной, в своем простом, легком пальто, держит ее за капюшон, с трудом удерживая на месте, и я вижу, как напряжены ее плечи под тонкой тканью, выдавая ее собственную, глубоко запрятанную тревогу и усталость.

И в этот самый миг, взгляд цепляется за движение на встречной полосе. Темный, массивный внедорожник несется с бешеной для вечерней набережной скоростью, слепо виляя между редкими машинами. А потом, без всякого предупреждения, резко, с визгом шин, рвущим вечерний воздух, выезжает на мою полосу. Прямо на них.

Волна животного, всесокрушающего страха пронзает меня, сковывая на мгновение. Это же машина Иры. Я узнаю ее, черт возьми, узнаю по знакомому номеру и по этому знакомо-агрессивному стилю вождения, который всегда меня раздражал, а теперь вызывает чистый, первобытный ужас.

– Ева, слушай меня внимательно! Быстро отходи от края дороги! Немедленно! Уводи Алису!
– я почти кричу, и одновременно я срываюсь с места, выжимая педаль газа в пол до упора.

Мой послушный седан с низким урчащим рычанием взвывает и мчит вперед, но мир вокруг внезапно плывет в жуткой, неестественной замедленной съемке.

Я вижу, что она меня не слышит. Она поворачивается на нарастающий рев чужого мотора, и я успеваю заметить панику и ужас на ее лице. Ее взгляд прикован к несущемуся на них авто, а рука с телефоном безвольно опущена. Ей не дома, ее парализовало.

Не успею.

Это конец.

Простите меня.

Нет.

НЕТ.

Я не могу этого допустить.

Я должен успеть.

И тут мозг, отбросив панику, и берет все на себя, заглушая инстинкт самосохранения. У меня есть только один шанс. Одна, отчаянная возможность перехватить удар, подставить себя.

Я не думаю о себе. Не думаю о том, как дорогое железо и стекло сейчас превратятся в груду искореженного хлама. Не думаю о боли, которая сейчас последует. Я вижу только два силуэта на краю дороги, ее тонкую, прямую, такую знакомую и любимую спину, готовую принять удар, и маленький розовый комочек, нашу дочь, полную жизни, надежды и безграничной веры в то, что папа все исправит, все сможет.

Я резко, почти инстинктивно, бросаю руль вправо, подставляя свой бок, свою машину, под разъяренный, несущийся нос внедорожника.