Чтение онлайн

Мне сорок с гаком.

Покачал головой, развернулся, медленно вышел из спальни, чтоб не видела, что я подсматривал и чтобы не знала, что меня это бесит.

Не в плане меня это бесит, потому что это плохо, это неприятно или ещё что-то. Да нет. Да нормально было бы, если бы девочку родили бы. При моих деньгах смешно бояться третьего ребёнка, когда в принципе уже двое лосей бегают.

Да нет. Здесь все в другом заключалось.

Мужик после сорока— это ещё тот киндер-сюрприз. То есть, это когда влечение происходит вне зависимости от того, что случается между.

Вот мне например, иногда нравилось, как Устинья там голову повернёт и она становилась такая привлекательная, такая манящая, что мне аж удержать себя в руках было тяжело. Так нет, она ж весь мозг проклюёт — Луна должна быть в козероге, Меркурий в Сатурне и вообще у неё там все стерильно. У меня здесь все стерильно!

Давайте ещё белизной нафигачим друг другу все это вот!

Вот это бесило!

Я не был против ребёнка, я понимал, что вероятность зачатия при таком поведении сводилась к нулю.

И вообще предпоследний раз Устинья довела: приехал с работы, а она ходит дома трусы кружевные, которые шортами, а сверху футболка моя. И значит я на это смотрю и понимаю, что да какой там до спальни, я её до дивана-то донести не успею.

У меня все простреливало голодным желанием собственной женщины. А своя женщина— это лютая смесь из желания, похоти, влечения. Когда ты уже не понимаешь, что надо быть каким-то обстоятельным, обходительным. Нет. Своя женщина— это ещё родная женщина, которая знает тебя на все сто процентов. Она прекрасно знает, как ты повернёшься, как ты будешь её целовать и гладить. И от этого казалось, что пара работает как слаженный механизм. И от этого только сильнее заводило.

Дёрнулся к ней. Сам не успел раздеться. Ладно. Слава Богу, хоть пиджак расстегнул. Подхватил её на руки. Начал целовать и прикусывать кожу ей на шее. Вдыхать её аромат, а он был таким сладким, таким манящим, что меня сводило с ума каждое прикосновение. Я напиться ей не мог.

Она пахла именно моей женщиной.

Слегка пряно. Как-то нежно. Почему-то по-дурацки казалось, что были на ней какие-то ноты колокольчика.

Меня аж трясло. Я думал, что у меня в руках огонь.

Она сидит у меня на руках и начинает отталкивать, говорит:

— Родной. Родной. Идём в душ. Идём в душ.

Какой душ?

Какой душ?

Господи!

Меня просто выносило от всей ситуации. Мне так её хотелось. Мне её безумно хотелось. Прям здесь и сейчас.

Но я ж хороший муж. Тем более, что дураком-то я был всегда и за свою дурость я считал, что нормально соглашаться на очень многие уступки. Ну вот, бзик у неё на том, что: не надо грязными руками лапать её.

Не надо к ней подходить после сигареты.

Не надо к ней подходить поддатым.

Я понимал.

То есть, это была моя цена, которую я платил. Платил за всю свою глупость в молодости.

Пока она там условно меня вытаскивала из дерьма, она платила цену за то, чтобы быть со мной.

Сейчас я обязан ей вернуть этот долг.

— Господи! Пошли только вместе, пожалуйста. Я тебя прошу. Только вместе.

Она соскочила с меня, игриво поскакала по коридору, а я как бешеный зверь, двинулся следом.

И вот встань под душ, расслабься. Так нет.

Первая банка.

Вторая.

Третья.

Мочалка.

И это было приятно. Она умела делать приятно так, что у меня кости плавились, позвоночник куда-то падал ниже задницы и вообще все было идеально. Но это уже было не то. Это уже было не то желание. Не то влечение. Не тот вайб.

Мне вот нравилось именно спонтанно. Мне нравилось жадно.

Я всегда был жадным до неё. Я понимал, что упаси Боже, в районе моей Тины появится какое-то безобразное нечто. Меня не остановит ни то, что я уважаемый бизнесмен, ни то что у меня разрешение на ношение оружия есть и из-за этого я его храню только в сейфе. Меня не остановит ни то, что я отец двоих лосей.

Нет.

Меня ничего не остановит. Я просто в грязь вмешаю этого чувака и все.

Это была не ревность. Это было жадное ощущение своего. Это моя женщина и никто даже косо взглянуть не мог на Устинью.

И пока её танцы с мочалками, банками и всем прочим закончились, меня соответственно уже переклинило. Я уже чувствовал себя раздавленной пюрехой, потому что она меня расслабила. А когда ты расслаблен, не бывает вот этого ощущения невозможного желания. Самые яркие эмоции всегда приносит напряжение. Самые яркие чувства— это страсть и все, что с ней связано.

Но Устинья была другого мнения.

Вот я расслабленный. Вот я на кровати. Вот она вокруг меня вьётся.

Но я уже не хотел так!

Это вымораживало!

И настолько мне стало не по себе от этого, что ни о какой постели уже речи быть не могло. Я не был уверен, что я из состояния пюрехи могу снова вернуться в состояние дикого зверя. Зачем?

Мне было так по кайфу.

У меня падал тестостерон в этот момент, но при этом вырабатывался жуткий окситоцин. А на окситоцине не будет такого, что тестостерон будет фигачить по мозгам. Но именно тестостерон — мужской гормон. Он отвечает за желание. Как только на мужика попадает окситоцин, он становится булочкой.

Я пытался с ней говорить. Я пытался ей это объяснять, но Устинья будучи медиком, смотрела на меня как на больного. А я знал, что такая фигня бывает, потому что у меня начальник охраны женат был на каком-то враче нутрициологии и в какой-то момент она посчитала, что ему недостаточно окситоцина.

Начальник охраны.

Ну, мы все прекрасно понимаем, что это мужик военной закалки. Что у него тестостерон там бьет по мозгам ого-го как. И вот он в какой-то момент начинает превращаться у меня из брутального цепного пса, в комнатную чухуахуа.

— Дава! Ты что? Где ты? Понимаешь, что ты вообще-то здесь не зефиром торгуешь?

Дава пожимал плечами.

Я это все объяснял Устинье, но она не понимала меня. Не слышала меня.

Ну и соответственно каждый раз, когда я видел, что она делает тест, а тест отрицательный, я понимал, что что-то не то. Вот все не то. Начиная с постели нашей и заканчивая тем, что мы никак не можем завести ребёнка.

Я посчитал, что проблема во мне настолько большая и невозможная, что собрался и пошлёпал к своему урологу.