Чтение онлайн

— Может, реально не видит? Женщины это существа немного с другой планеты. Им все нужно объяснять. То, что ты рычишь, она воспринимает как обиду. То, что ты молчишь, она опять-таки воспринимает как обиду. С бабой вообще не угадаешь, что нужно делать, чтобы она не испытывала ни обиду, ни вину. У меня вон тоже хорошо. Года полтора назад зашквар был по бизнесу. Ещё и правительство подключилось, начали перетряхать все активы ну, дерьмина полнейшая, ну какой тут до жены! Носился, как в жопу клюнутый, а мне выкатили через два месяца, что у меня любовница, что я изменяю, что я вообще такой сякой, нехороший, плохой. Сидел, офигивал, не мог понять, в чем дело. И ведь скандал дошел до такого, что собралась, уехала, матери своей нажаловалась, моей матери нажаловалась. Я сижу и думаю: ты нормальная, нет? И ведь знаешь, что самое смешное я эту ненормальную люблю. Вот я её люблю, но бешусь, как не знаю кто, хочется распсиховаться, и какое-то время вообще стараться не касаться этой темы. Так нельзя. Она словно в воздухе у нас витает. Слушай, ты не грузись, не грузись. Считай, что женщина это существо, которое надо холить, лелеять, и поэтому спрос с неё маленький, сам что задумал, все делай.

Мы просидели с Тагиром часа три в этих задушевных беседах. У меня не особо много было друзей, наверное, потому, что дружить то я толком не умел: если я дружил, я дружил наверняка так, что ночью позвони, я прибегу, приеду, прилечу. И из жопы последний вытащу. И, соответственно, я таким не разбрасывался.

— Давай, вставай, собирайся, поехали домой.

— Езжай, я ещё посижу, — фыркнул я и отвернулся от Тагира.

— Да хватит тебе.

Графин был пустым.

— Да не парься, езжай, я, может, не поеду домой, в гостинице остановлюсь. Не хочу сейчас на нервяке ехать к ней, ещё больше расковыривать рану.

Тагир хлопнул меня по плечу и заметил, что мне бы не задерживаться, я кивнул, но вместо того, чтобы действительно собраться с силами, ещё заказал закуски, ещё заказал выпивки, хотя понимал, что вот это вот уже Устинья не одобрит вообще никак, и надо бы остановиться.

Только я себя сжирал поедом, что я никудышный муж, никудышный отец, я даже некудышный донор спермы, потому что нормально ничего выдать не могу. И, конечно, меня настолько развезло, что я не понимая, что делаю, выцепил в баре девку. И в противовес семейной жизни все было нагло, зло, жёстко.

В туалете.

Когда очухался, стоял, привалившись спиной к стенке, дышал тяжело.

— Меня Галя зовут, — сказала девица, поправляя на себе платье.

— Серьёзно? Думаешь, мне это важно? — пьяно, произнёс я, вытаскивая бумажник, бросил бабки. И, развернувшись, вышел.

В голове была такая мысль, что можно было даже не рассчитывать на то, что я приду в себя.

Я не пришёл в себя, уснул в машине.

Очухался в районе пяти утра от постоянных вибраций телефона.

Устинья.

Чёртова туча пропущенных.

Я закусил губы, ударился лбом об руль.

Понимал, что я перешёл границу, понимал, что я накосячил, понимал, что это конец.

Адам

Это конец.

Я понимал, что не имею права унижать её своим предательством. Я понимал, что она имеет право на правду. Меня хватило ровно на короткий промежуток времени. Приходя домой я глядел в её честные глаза и понимал— какая же я скотина. Ничего во мне хорошего никогда и не было. Все моё хорошее вот— она, сидела передо мной, глазами хлопала и хотела завести дочку.

Вот она— мое хорошее.

А я дерьмо.

Настолько дерьмо, что пьяный, бухой просто пошёл и переспал с какой-то девкой в туалете.

Я настолько дерьмо, что не представлял, как дальше быть. Я не хотел никакого развода, не хотел никаких последствий, но как-то так сложилось, что жизнь бьёт всегда в самый неудобный момент. Поэтому я и не хотел ожидать удара. Меня хватило ненадолго. Вернулся, как будто бы из командировки, хотя на самом деле ездил на обследование в больницу. Хотя не понимал уже, нафига мне это надо, но оно было плановым, постоперационным.

Вернулся и понимал, что дальше бессмысленно тянуть и сказал о разводе.

Я видел, как в её глазах догорает пламя всего хорошего ко мне. Я видел, что ей больно, но я ничего не мог поделать. Мне казалось, что я своими прикосновениями её даже оскорбляю, что она была для меня всем, а я все равно переступил черту и предал. Поступил настолько дерьмово, настолько ужасно, что вены вскрыть хотелось.

Я не знал, что так будет. Не знал, что уезжая на психе от неё, разверну ситуацию таким образом, что нарушу данные клятвы. А я ведь клялся, что буду любить её вечно.

Я любил её вечно, только любовь моя гнилая оказалась. Она бежала за мной всю жизнь, шла рядом, торопилась, опережала меня и все это по краешку, на острие лезвия.

Она порезалась.

Я думал, что ничего дерьмовее, чем разговор о разводе, у меня с Устиньей быть не может, но могло. Дебильная фраза о том, что раз в год и палка стреляет— про меня.

Только прооперировался, непонятно что было, а анализы, выписка из медицинской карты— лежали на столе.

Твою мать.

И вот когда действительно стоит открыть сейф и пустить себе пулю в лоб.

Я же понимал, что ничего хорошего из этой беременности не выйдет. Я же понимал, что после операции не пойми с какими сперматозоидами. А вдруг там одни головастики бесхвостые?

Я вышел и сказал про аборт.

И говорить было настолько тяжело, что язык не поворачивался. Чувствовал себя не дерьмом, а намного хуже. А она, когда я объяснял, что нам не надо рожать, смотрела на меня, сидела в осколках. Как не пытался её поднять, она словно бы упираясь, старалась причинить себе как можно больше боли. А уходя я видел в её глазах, что аборт она не сделает. Но я надеялся на то, что она будет понимать и осознавать сколько дерьма между нами произошло, что это исключает вообще какую-либо вероятность того, что ребёнок должен родиться.

И это страшно.

Первую неделю после того, как произошёл разговор о разводе, я только что и делал, что пил. Сидел в квартире и не выходил толком никуда. Давился своей злостью. Давился ненавистью к себе, а ничего поделать не мог. Но я поступал как честный человек: я изменил, я сказал про развод и про аборт я тоже сказал, пусть не до конца честно может быть. Если бы она поняла, почему я это предложил — она бы пошла на него, но я все же надеялся, что у неё рациональность заиграет.

Рациональность, а может быть чувство мести или ещё чего такого и она все-таки шагнёт и примет правильное решение.

Разводили нас быстро. Сказал, что не будем ничего делить, потому что действительно не видел в этом смысла.

Для чего?

Я её и так не обижу.

Она получит все, что захочет. А дербанить бизнес, который и без того удержать проблемно мне взрослому, здоровому мужику, казалось безумно глупым. Тем более Устиньи были клиники— занимайся не хочу.

Она не хотела.

Она не появилась за месяц ни разу в главном офисе. Не запросила никакие отчёты, ни документы, ни сводку доходов и расходов— ей было плевать.