Чтение онлайн

Нефтяники бастовали, поставив всю эту неустойчивую экономику на грань краха или даже отправив ее за эту грань. Люди в северных и центральных провинциях столкнулись с перспективой голодного замерзания. В иные зимние дни в Тегеране выпадает за ночь полуметровый слой снега, а дороги в горах и предгорьях становятся непроезжими. Без колесных цепей в верхние, северные районы иранской столицы попросту не въехать.

Очереди у бензоколонок, где продают и газойль для отопления, и керосин для примусов (о газе уже давно не слышно, и все пункты по обмену газовых баллонов закрыты на замок), не становятся короче, несмотря на безнадежность ожидания. Сквозь ручки канистр, бидонов и пластиковых бочонков пропускается длинная веревка, чтобы никто не мог влезть со своей емкостью без очереди. Дежурят в основном старые женщины и дети. Греются у костра, прячутся под зонтиками от мокрого снега и ветра. В одной такой очереди вижу сценку: двое бородатых мужчин носят вдоль вереницы людей Коран и заставляют на нем поклясться, что в доме у них действительно не осталось топлива. Так пытаются бороться со спекуляцией.

Но спекуляция все равно процветает. Соблазну нажиться на трудностях поддаются даже блюстители порядка. Полицейский офицер в участке рядом с железнодорожным вокзалом скопил у себя столько бензина для продажи, что в один прекрасный день весь участок взлетел на воздух. Погиб сам спекулянт, продававший бензин по десятикратной цене, пострадали несколько полицейских.

Однако настроения в очередях далеки от упадочнических. Никто и слова не скажет в защиту шаха. Проклинают его, шахских друзей и покровителей-американцев, генералов, САВАК, и все готовы терпеть любые тяготы и поддержать забастовку нефтяников. На улице Тахте-Тавус («Павлиний трон») вижу надпись на стене: «Лучше умереть от голода и холода, чем от пыток в застенках мясника Пехлеви!»

Шах в это время начал разработанную им с помощью советников операцию. Он снова позвал Шапура Бахтияра и уже официально поручил ему сформировать правительство, пообещав покинуть страну и предоставить премьеру всю полноту власти. Бахтияр согласился, и шах вызвал председателей обеих палат парламента, проинформировав их о своем решении.

Как только по радио объявили о новом премьер-министре, руководство Национального фронта исключило Бахтияра из состава этой организации и всех ее органов. Об этом сообщили по телефону всем иностранным корреспондентам, а на улицах была быстро расклеена листовка с коротким текстом решения.

Для меня каждый день этой необычной революции до сих пор помнится какой-нибудь особой черточкой. Вот и этот предпоследний день 1978 года… Угол улиц Лалезар и Манучехри. Начинает темнеть. Сквозь косые полосы падающего хлопьями снега вижу, как какой-то парнишка, с трудом удерживая в красных от холода руках фломастер, выводит на двери телефонной будки: «Бахтияр — новый придворный пес!»

Заканчивался день непривычно. Давно уже комендантский час не нарушался так открыто и массово. С утра, как всегда, на улицах появились колонны бронетранспортеров и военных грузовиков, слышались автоматные и пулеметные очереди и одиночные выстрелы, поднимался дым от костров и поджогов — это казалось чем-то рутинным. Но после девяти часов вечера, когда любой появившийся на улице человек рисковал оказаться в тюрьме и просидеть там без суда и следствия до отмены военного положения, колонны молодых демонстрантов двинулись прямо на цепи солдат на площадях. В тишине, не нарушаемой звуками моторов, далеко по Тегерану слышалось скандирование: «Смерть шаху!» и крики раненых после выстрелов.

31 декабря 1978 года

Последний день года стал последним днем в Иране для тысяч иностранцев. Еще несколько посольств предупредили граждан своих стран о желательности эвакуации, и в аэропорт устремились толпы беглецов. Самолеты садятся в Мехрабаде только днем, да и то на страх и риск пилотов: бастует контрольно-диспетчерская служба.

«Пан Американ» совсем отменила полеты в Тегеран, и огромному числу американцев пришлось размещаться на ночлег прямо в не приспособленном для этого здании аэровокзала. Австралийцы и новозеландцы организовали для своих граждан спецрейсы. Британцы предпочитают бежать морским путем через Персидский залив или на военно-транспортных самолетах. Но больше всего среди эвакуирующихся американцев.

Сколько раз мне в эти дни в спину и в лицо, и с угрозой, и с насмешкой, говорили: «А ты что не удрал?» — принимая за американца (на перса или «турка», как в Иране называют азербайджанцев, я решительно не похож). Раза два не поверили на слово, когда я представился советским журналистом, и попросили показать документы. Потом, извиняясь, добавили: «Сейчас все американцы на всякий случай говорят, что они из Советского Союза».

Мне рассказывали, как телерепортеры из США выдавали себя на улице за французов, а когда акцент одного из них показался участникам демонстрации слишком подозрительным, стали говорить, что они «канадские французы». Сошло.

Американцев в эти дни ненавидели и проявляли ненависть открыто. Им вменяли в вину поддержку шахского режима, засилье в иранской экономике, а также права экстерриториальности: граждане США по соглашению с шахом вели себя в Иране намного вольготнее, чем даже у себя на родине, и не подчинялись местным законам. В них, если верить оппозиционным публикациям и листовкам, видели олицетворение империализма, превратившего Иран в агрессивную военную базу, в склад оружия, в экономический придаток международных корпораций. Шах и его американские друзья — для подавляющего большинства иранцев эти два понятия теперь, как никогда раньше, стали неразделимы и одинаково ненавистны.

К советским же людям отношение было в эти дни полностью противоположным (тем более, что до хамского вторжения СССР в соседний Афганистан было еще далеко).

В посольстве мне рассказали о смешном, но в целом поучительном случае. На одном из крупных объектов советско-иранского экономического сотрудничества (а объектов таких к середине семидесятых годов в Иране насчитывалось больше двухсот, от металлургического комбината в Исфахане до рыборазводных хозяйств на Каспии) бастующие рабочие на общем собрании со всей серьезностью решали важный для них вопрос: относить ли советских специалистов к иностранцам, против засилья которых народ поднял революцию. Решили голосованием, что «шурави» — не чужие. Более того, предложили им места в стачечном комитете, от чего те по рекомендации посольства отказались.

Машины с эвакуирующимися пробирались по улицам мимо куч мусора, догорающих автопокрышек, поваленных столбов и неподвижно застывших на перекрестках армейских патрулей. В этот день участники уличных шествий в столице по примеру мешхедцев перешли в наступление. В южном районе Джавадие был захвачен вместе с оружием 17-й полицейский участок, а на улице с поэтическим названием Бахар («Весна») народ разгромил один из «пыточных домов» САВАК.

Когда в здание ворвались нападавшие, они нашли там изощренные приспособления для пыток в подвальных камерах, налипшие на стенах клочья волос в крови, груды окровавленной одежды. Руководители САВАК поспешили окружить оставшуюся от разрушенного дома коробку часовыми, вывезти оттуда все материальные свидетельства преступлений и заявить, что здание принадлежало отставному полковнику САВАК Али Зибаи, который якобы развлекался на пенсии коллекционированием пыточного оборудования.

Да, недаром среди многочисленных листовок на тегеранских стенах появляются имена и адреса агентов ненавистной шахской охранки, живущих в том или ином районе. Можно быть уверенным, что после разоблачения жить доносчику или палачу САВАК остается недолго.

Вот что рассказал в интервью немецкому еженедельнику Stern Джесси Джеймс Лиф, работавший с 1968 по 1973 год начальником иранского отдела в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли: «ЦРУ проводило семинары с сотрудниками САВАК, на которых персов обучали методам интенсивных допросов и инструктировали, как пытать людей». По словам Лифа, на семинарах изучались и методы гестапо. В числе технических средств, которые ЦРУ поставляло саваковцам, были орудия пыток.

Понятно, как на таком фоне иранцы воспринимали высказывания президента США Картера: «Мы благодарны шаху за продвижение к демократии. Мы знаем, что против его реформ выступают некоторые, кто не любит демократические принципы, но его прогрессивное правление очень ценно, я думаю, для всего западного мира».

«Оплот западной демократии на Востоке» опирался на страшную машину слежки и террора. Помню, как в начале семидесятых во время моей службы военным переводчиком в Исфахане иранские офицеры шутили: «У нас в стране правят четыре силы: шах, армия, САВАК и телевидение». И хотя в САВАК официально числилось примерно две тысячи сотрудников, из секретных бюджетных фондов охранка оплачивала услуги четырех миллионов осведомителей — по одному на каждых восьмерых иранцев.