Чтение онлайн

По замыслу шаха, путчисты во главе с Хосроудадом и генералами Бадреи, Шефагатом и Моин-заде должны были после насильственного смещения Бахтияра установить режим жесточайшего террора и физически уничтожить по заранее приготовленным спискам 50 000 противников монархии из числа политиков и так называемого «радикального» исламского духовенства. Затем намечалось возвратить в Иран шаха, не запятнанного террором, в качестве символа единства нации. Некоторые американские советники убеждали шаха в том, что в итоге он сможет выступить в роли спасителя отечества и инициатора новой «революции», создав общенациональную политическую партию и пожертвовав наиболее одиозными генералами.

О том, как вообще возникла идея использовать Бахтияра, шах рассказал сам, дописав в изгнании последнюю главу книги «Мое служение родине». С этим дополнением книга вышла в США в 1980 году под названием «Ответ истории» (Answer to History).

Шах пишет о том, как Карим Санджаби обратился к нему через руководителя САВАК генерала Насера Могаддама.

«Выразив верность монархии и лично мне, — говорится в этих мемуарах, — Санджаби заявил о готовности принять пост премьер-министра на том условии, что я под предлогом каникул выеду из страны. Он не требовал ни формирования Регентского совета, ни вотума доверия обеих палат парламента, и во все ухудшающейся обстановке я отверг предложение Санджаби, занявшись поисками иного решения… Именно в этот момент другой член Национального фронта Бахтияр обратился ко мне через того же генерала Могаддама с просьбой об аудиенции. Я и прежде поддерживал с ним связь через бывшего премьера Джамшида Амузгара, и теперь, когда я вспомнил, что Бахтияр занимает умеренную позицию и хранит относительное молчание, я согласился его принять. Если не ошибаюсь, то как раз Могаддам и привез его ночью в неурочный час в Ниаваранский дворец.

Во время аудиенции Бахтияр неоднократно выражал верность монархии и приложил все усилия, чтобы доказать свои способности к формированию правительства в столь трудных условиях. Программа Бахтияра состояла в следующем: соблюдение конституции, мой отъезд из страны на отдых, создание Регентского совета и получение правительством вотума доверия в парламенте. Это меня устраивало вполне».

Шах не написал, что уехать не менее чем в двухмесячный отпуск первым из посторонних ему рекомендовал бывший британский министр иностранных дел Джордж Браун, у которого сложились дружеские отношения с иранским монархом еще в начале его царствования. Браун тайно приезжал в Тегеран и сказал шаху, что тот должен отказаться от власти — в противном случае в стране возникнет хаос. Пользуясь правами старого друга, англичанин выражался прямолинейно: новому правительству надо дать шанс все исправить. Именно тогда шах и принял решение покинуть Иран.

Пригласив к себе американского посла, писала The Washington Post, шах рассказал об этом решении, грустно помолчал немного, а потом спросил тихо: «Куда мне ехать?»

Советский посол Владимир Михайлович Виноградов рассказывал мне о нескольких аудиенциях в Ниаваранском дворце. Вызывавший его шах был, по словам посла, в полной растерянности и постоянно спрашивал: «Что же мне в этой ситуации делать?» — на что наш посол, по его словам, неизменно отвечал уклончиво, повторяя, что не может поставить себя на место монарха.

Виноградову как-то не везло со странами, куда его направляли в качестве чрезвычайного и полномочного посла. В Египте при нем президент Садат выдворил всех советских военных советников и специалистов, а в Иране рухнул шахский режим.

Владимир Михайлович был интересным собеседником, человеком разносторонним и увлекающимся. Он неплохо писал маслом, и в тегеранской резиденции можно было видеть на стенах много картин: не только пейзажей, но и портретов. Аятоллу Хомейни он изображал многократно и явно проникся к нему уважением.

— Ты только посмотри, что это за человек! — говорил он, вспоминая встречи с аятоллой. — И взгляд, и руки — ну прямо Лев Толстой!

Наши мнения о происходящем и возможные сценарии на будущее не всегда совпадали. (Он, помню, страшно рассердился, когда прочитал мой негативный отзыв о первом президенте Исламской республики Абольхасане Банисадре, отосланный в ТАСС, потому что буквально за день до этого отправил в Москву рекомендацию налаживать с ним связи как с перспективным деятелем. Прав оказался я — Банисадр через день сбежал из Ирана). Но с этим послом можно было говорить откровенно и честно.

29 декабря 1978 года

Военное правительство пытается справиться с топливным кризисом. Генерал-губернатор Хузестана вновь умоляет нефтяников: прекратите забастовку, спасите страну. В очередном выступлении он обратился к муллам: «Духовенство не может быть сторонником действий, которые способны повлечь за собой гибель людей от голода и холода».

Бастующие нефтяники, напомнил он, не раз и устно, и письменно уверяли, что обеспечат внутренние потребности Ирана в нефтепродуктах, однако вслед за многочисленными угрозами агитаторов они прекратили работу. Среднесуточный объем добычи нефти сократился до 250–300 тыс. баррелей в то время, как потребности страны составляют 750 000, а в зимнее время — миллион баррелей в сутки.

В Тегеране возникли трудности с подвозом муки в пекарни: нет дизтоплива для грузовиков. Из-за экономии мазута на электростанциях сокращено число радиопрограмм и телепередач. Военные власти составили график потребления электроэнергии с веерными отключениями районов столицы, потому что электростанции в пригородах Рей и Лоушан прекратили работу. Остановились и те немногие предприятия, где пока не объявляли забастовку. В особом коммюнике военная администрация предложила жителям Тегерана собственными глазами убедиться, что нефтехранилища в городе пусты и никто не скрывает от них запасов мазута, бензина и керосина.

Вдобавок ко всему по городу поползли слухи о дефиците питьевой воды. Директор тегеранского водопровода был вынужден публично заявить, что воды достаточно и насосно-очистительные станции работают бесперебойно.

Появился расклеенный в виде листовок указ Хомейни, присланный из Франции. Аятолла уполномочил Мехди Базаргана выехать в составе делегации в южные провинции и добиться там решения топливного кризиса. Он призвал рабочих обеспечить нефтью внутренние потребности страны, не допускать утаивания нефтепродуктов армией и правительством, но одновременно взять под полный контроль нефтяной экспорт.

Проблема использования таких листовок для подготовки тассовских сообщений решалась на удивление просто. Срывать листочку со стены было, мягко говоря, неудобно. Переписывать — долго. Подхожу с маленьким кассетным магнитофоном и прошу кого-нибудь из публики быстро начитать текст, чтобы потом дома изложить содержание по-русски. Люди откликаются охотно, особенно когда узнают, что я советский журналист. Не отказывали ни разу. Наоборот, сразу обычно находилось несколько добровольных чтецов, а остальные следили, чтобы неожиданно не появился военный патруль. Спрашивали только, когда Московское радио передаст это по-персидски.

Радио наше, надо сказать, слушали иранцы жадно, не пропуская ни одной новостной программы. События в Иране из Москвы освещали в целом объективно, не допуская ни эмоций, ни намеков на поддержку или осуждение одной из сторон в конфликте. Не раз мне доставались благодарности за эти передачи, хотя можно было услышать и злобные высказывания от сторонников режима. Специальная группа сотрудников САВАК была выделена для того, чтобы рядом с антишахскими граффити изображать на стенах антикоммунистические лозунги якобы от имени народа. Несколько раз мне попадалось такое: «Смерть Московскому радио!» Эффект от такой агитации был, насколько я понимаю, обратным: передачи из СССР на фарси начинали слушать с повышенным вниманием.