Чтение онлайн

Тихо задвигают темно-синий занавес два железных рыцаря.

На нем, как на темном небе, сверкают «жемчужный слезы».

– Браво! браво! Автора на сцену! автора.

Бурграф, Магда, Монах и рыцарь вытаскивают меня из суфлерской будки на сцену и выводить за занавес.

Директор корпуса встал, подходит, благодарит, жмет руку. A затем все всколыхнулось и завертелось у меня в глазах, лампы, сиена, толпа, кадеты, артисты, взлетаю высоко к потолку и мягко падаю на руки качающих. Ура! ура! выше! выше! Ура-а! Флотская музыка гремит веселый туш, кадеты качают.

Довольно. Есть всему конец. Встаю твердо на ноги. Передо мною Подашевский – музыкант и театрал, ставивший на этой же сцене до меня – мистерию с Мадонной (г-жа Куфтина).

– От души, поздравляю Вас, дорогой В.В., с таким успехом я с удовольствием переложил бы Вашу вещь на музыку и мы вместе создали бы из нее оперу.

В этой части мы хорошо понимали друг друга и искренно пожали руки.

Спектакль очень развеселил всех и с разрешения Адмирала «Праздник Бурграфа» продолжался еще несколько часов; так ряженные и танцевали с гостями и моряками.

Крепко и сладко спал в эту ночь автор, увидавший свое творение в людях живых.

– Ах, какие миленькие, розовые, чистенькие, толстенькие поросятки! – воскликнул я, подходя к закутку и заглядывая поверх досщатого низкого забора.

– Ай, да Анна Михайловна! У Вас даже свиньи и те чистые! розовые, точно фарфоровые!

– Это предрассудок, Вл. Вл., – ответила мне г-жа фон Брискорн: «думать, что свинья любит грязь, это человек, по лени и недосмотру, держит свинью в грязи; но в природе ни одно животное не любит грязи и тщательно себя моет и чистит».

– Вы правы, Анна Михайловна. Кошечки и птички беспрестанно моются и охорашиваются.

– Ну, пойдемте, я покажу Вам теперь гусей.

Мы вышли с ней на поляну «Голландии». Зеленым фонтаном падали ветви к земле с черных стволов плакучей ивы.

На лужайке под нею паслись белоснежные жирные гуси – традиционное жаркое 6-го ноября. Немного дальше на длинной привязи ходили две коровы – черная большая и белая.

Из конюшни выглядывала голова рыжей лошади (которую чистил конюх Моисей). Мы прошли в глубь сада, где бродило целое стадо, каких-то буро-зеленых, запыленных овец – дар отряда Рыкова, тут же бродили белые лошади, присланные с фронта Гернетом – хозяйство Морского Корпуса быстро расширялось и у Анны Михайловны не хватало дня, чтобы за всем усмотреть; но бодрая и энергичная хозяюшка работала до поздней ночи, сводя счеты и расчеты в своей маленькой комнатке на даче командующего.

– У меня к Вам большая просьба, Вл. Вл., – сказала г-жа Брискорн, останавливаясь на дорожке крупного гравия около большой клумбы темно-красных астр в бордюре лиловых Ивана-да-Марьи. – Мой племянник Борис фон Брискорн очень просится в корпус и именно в Вашу роту, он любит маленьких кадет, потому что это воск, из него легче вылить нужную форму.

– Я знал в Петербурге в нашем корпусе гардемарина Брискорн, он погиб геройской смертью в Балтийском море – это брат его? – спросил я.

– Двоюродный брат, – ответила Анна Михайловна.

– Он из Прибалтийских рыцарей? – спросил я.

– Нет, род Брискорнов происходить из Англии – в их гербе сильный мужчина держит быка за рога – это с английского Брис-корн – ломающий рога.

– Ну, коли сильный, так и хорошо, обломает кадет, будут хорошие воины и моряки, – сказал я. – Милости просим в мою роту.

Несколько дней спустя высокий, стройный офицер Гвардейского флотского экипажа Бор. Ник. фон Брискорн явился ко мне и принял ІІ-й взвод кадет моей роты, который, как и катер его и миноносец получил вскоре прозвище «Гвардейский».

Этот бравый офицер, точный, аккуратный, прекрасно знающий свое дело действительно обломал кадет и создал из них строевую роту и прекрасный «Гвардейский» желтый катер. Когда кадеты были готовы, этот катер был подан мне к пристани с чисто вымытыми канками, сверкающими уключинами и молодцами-гребцами; после экзамена и пробега по рейду на этом катере мне оставалось только расцеловать моего офицера.

Другой катер с миноносца «Свирепый» был черный – его подготовил другой мой офицер – ст. лейт. Помаскин.

Иннокентий Иванович. Инок Иннокентий. Инок по святой мученической жизни своей. Это был человек, который вкладывал душу свою в каждое, ему порученное дело, будь оно простое, маленькое, или крупное и очень важное. Служил и работал он, как бы священнодействуя и замучивал себя своей беспредельной добросовестностью, с страшным упорством добиваясь намеченной цели. Мученик работы, идеи и службы. Дни и часто ночи посвящал он кадетам 1-го отделения (самым большим и взрослым моей роты), своему миноносцу и службе Корпусу, который часто посылал его в командировку для закупки провианта для Хозяйственной Части. Ин. И. Помаскин тоже представил мне свой катер и кадет в блестящем виде и к концу плавания достиг чуда: мертвый миноносец «Свирепый», с заржавленной и поломанной машиной был разобран, отчищен, смазан и собран руками его кадет; на глазах отряда, задымив трубой, дал ход и прошелся по рейду под громкое «ура» всех кадет. Терпеливым, упорным кропотливым трудом оживила его мертвое тело его достойный труженик-командир.

Я прошел на его катере под веслами по далекому рейду и с гордостью видел, как им любовались с других кораблей.

Третий офицер моей роты лейтенант Куфтин, бывший моим воспитанником в Петербурге, был добрым, душевно-мягким, хорошим воспитателем III-го и І-го отделений кадет (самых молодых и маленьких). Будучи начитанным, образованным, светлым человеком, он с любовью и большой охотой образовывал своих кадет, заботясь о них – заботой матери, и строгостью разумного отца. Он представил мне свой «номерной» миноносец – чистый и изящный, как игрушка и белая щегольская шестерка под свежими парусами подошла к пристани.

Тонкие, веселые голоса звонко ответили: «Здравия желаем! г-н капитан 1-го ранга», – я вскочил в шестерку, сел на белую, чистую койку и, подобрав шкоты, мы лебедем понеслись по синему простору.

На руле сидел черноглазый кадет Фишер и лихо правил в крутой бейдевинд левого галса, откидывая носом, набегавшие волны. Мы делали повороты, проходили под носом кораблей, резали корму, описывали петлю; прекрасно обученные кадеты оказали честь своему учителю. Освеженные быстрым пробегом мы вернулись на маленький миноносец, где лейтенант Куфтин мне показал их такелажные работы.

Так мы и плавали, стоя на бочках, на этих трех миноносцах, обучая кадет морской практике, сигналопроизводству, гребле и парусам.

Молодые моряки скоро привыкли к судовой жизни и серьезно несли свою вахту.

Берегли и холили свои миноносцы и шлюпки и у них родилась уже ревнивая любовь к своему кораблю. Был еще вельбот с прекрасными гребцами. Для меня это плавание было личной отрадой; зимой я преподавал моим гардемаринам морское дело и то, что рисовалось мною мелом на классной доске теперь оживало в них для действия и жизни на воде.