Чтение онлайн

Изредка все еще шлепались осколки в загрязненное море, на котором плавали разбитые доски.

Мы обошли миноносцы, чтобы посмотреть нет ли пробоин и вдруг увидели в кубрике кадета-боцмана Бутакова.

– Вы как здесь? – спросил я его. – Почему Вы остались, когда я свез всю роту на берег?

– Господин Капитан 1-го ранга, – ответил мой юный боцман. – Вы передали мне в руки Андреевский флаг и приказали беречь и охранять его; я и считал себя не вправе отойти от него. Таков был ответ моего славного боцмана сына Адмирала Бутакова и правнука героя славной защиты Севастополя.

Я крепко пожал его руку. Спасибо, кадет Вутаков!

Бледным золотом окрасилось небо над Инкерманом, розовые волны побежали по голубизне и оранжевый поток широких лучей залил и голубое и розовое одним торжествующим цветом царственного светила.

Оно выкатилось за меловыми горами и залило море и горы утренним румянцем. Нежная прозрачная вуаль поднялась над водою и в этом тумане тихо отплыли навстречу солнцу гребные суда с вверенных мне миноносцев.

На катере со «Строгого» был я и ст. лейт. ф. Брискорн, со «Свирепого» – ст. лейт. Помаскин, с «Номерного» – лейтен. Куфтин. На всех трех шлюпках десант кадет моей роты с ротным флагом, ружьями и патронами. На миноносцах остались только вахтенные и дежурный офицер.

Быстро гребли в утреннем холодке шлюпки и мягко скользили по воде пролива. Проплыли высокие берега с Морским Корпусом. «Сухарную» с боевыми погребами, с Инкерманским маяком и в зеленых стенах высокого камыша вошли в Черную речку.

Пришвартовали шлюпки к сваям, оставили дневальных и вышли на песчаный берег. Построив ряды, под звуки горнов и барабанов двинул я роту свою в Инкерман.

Эхо белых скал отбрасывало барабан и горны. Но вот они смолкли, смолкли и горы, и вдруг подхватили лихую, бодрую песнь полков Добровольцев и прокатилась она над селеньем и над сонной черной рекой.

Звонко, задорно пели кадеты, не жалея молодых голосов, твердо и четко отбивали ноги по твердой дороге шоссе.

Гордо реял Андреевский флаг на плече кадета Добровольского, ярко горели медные горны на утреннем солнце.

Удивленные жители Инкермана высовывались из окон домов и долго поворачивали головы в нашу сторону проезжавшие в поля мужики.

За густым плетнем из барвинка старая седая бабушка развешивала на веревке мокрое белье. Остановилась, открыла глаза, заслонилась от солнца.

«Господи, помилуй нас грешных!» – воскликнула она. «Да какие все молоденькие!.. да с ружьями; кто такие? Куда их ведут? с ружьями то!., деточки Вы мои!.. Против кого? Война то, чай, давно окончена!» – все причитала она, пока фронт проходил ее плетень.

– Молчи, бабуся, чего не понимаешь! – крикнул ей весело на левом фланге голос маленького фельдшера, несшего за спиною походную аптеку.

– Из фронта не говорят! – осадил его взводный: эх ты нестроевая!

Звонкие горны и трубы барабанов заглушили ропот старушки; a «молоденькие» затянули новую песнь Добровольческую.

После часа походного марша, привел я роту свою в большую зеленую долину, в которой там и сям росли яблоки и дикие груши. Долина была окружена высокими стенами меловых гор, скал и отдельных камней. В этой живописной долине ст. лейт. Брискорн, строевик до мозга костей, (и редкий знаток всяких уставов и законов службы), организовал стрельбище и все кадеты под присмотром своих офицеров прошли курс стрельбы из ружей стоя, с колена, лежа на разных дистанциях. Отметчики с указками показывали на цели места попаданий. На холме среди обломков скал и белых камней водрузили ротный флаг с часовым; там была моя маленькая ставка и сборный пункт.

На камне стоял маленький горнист и подавал сигналы.

По окончании учебной стрельбы, я пропустил мимо себя роту церемониальным маршем повзводно и сомкнутым строем, благодарил за блестящее прохождение. Скалы и горы снова бросали нам бодрые ответы проходившей роты. Горнисты и барабанщики заменяли музыку. Синим блеском сверкали штыки. К полдню составили ружья, в долине расположились бивуаком, развернули еду, питье и вкусно позавтракали на чистом воздухе.

Потом отдохнули, повалялись в траве, собирали цветы, играли в чехарду и другие игры.

Когда солнце начало склоняться к западу, снялись с бивуака, проверили наличие, собрали снаряжение и снова, огласив долину барабанным боем, вышли на шоссе и пошли к реке.

Там нас ждали шлюпки и дневальные. Погрузили десант. Выкинули весла. И в наступающих сумерках пошли к своим миноносцам.

Спуск флага застал нас дома. Выгружались. Поставили шлюпки на бакштовы. И мирно заснули крепким здоровым сном. Море баюкало легкой качкою.

На штагах горели огни.

15 марта 1920 г.

Сорвал я листок календаря. Отдернул розовую занавес и широко распахнул большое венецианское окно моей спальни.

Ароматный весенний воздух – смесь травы, цветов и моря ворвался в комнату и вместе с ним молодой певучий голос звонко прокричал с зеленых холмов исторического люнета батареи № 107. «Парижской», времен славной защиты Севастополя от двунадесяти языков, лежавшей у моря пред моим окном:

– Ваничка, какой ты счастливый! Какой чудный ирис ты нашел: лиловый, бархатный! темный, чудный, чудный!

– А у меня только лютики золотые, – печально сказал тот же голос: – белая ромашка, дикая гвоздика, да мохнатка.

– Утешься, Наташа, – ответил бодрый, смеющийся голос: – вот там на люнете целый ковер красных маков.

Стройной тонкой газелью взбежала молоденькая женщина на зеленый холм и нагнулась над яркими маками; молодой загорелый мичман весело пробежал за нею и они, шаля и дразня друг друга, срывали сочные цветы.

– У меня букетик больше! – звонко смеялась молодая, сверкая белыми зубами на ярком утреннем солнце.

– Зато у тебя нет розовой мальвы, смотри какая у меня славная, – поддразнивал ее веселый мичман.

Набегавшись вдоволь по холмам батареи, молодая парочка взялась под руки и чинно направилась к моему крыльцу. Поднялись на третий этаж, позвонили. Горничная открыла и доложила мне:

– Мичман Богданов с супругою.

Я встретил их в своем кабинете и усадил на широкий диван.

– Имею честь явиться и представиться, как отделенный начальник вверенной Вам роты Морского Корпуса, – отрапортовал он официально; взял затем букет из рук жены и, передавая его мне, сказал веселым, энергичным голосом: