Чтение онлайн

– Не начинай то, что не закончишь!

Конни судорожно принялась искать какие-то аргументы, чтобы возразить. Соседки же по палате решили, что она хочет отдать ребенка, и смотрели на нее с презрением.

Она все же попыталась кормить малышку сама, но была так напряжена и неумела, что ничего не получилось. Никто не хотел ей помочь, подсказать, но она все равно решила не оставлять попыток. Ребенок сражался с соском, не мог правильно его захватить. Ну почему же у Эвелин и Джой это получилось так запросто, а у нее никак не идет? Неужели и ребенок ее отвергает? Она так наревелась, что наконец сдалась, взяла бутылочку, и ребенок проглотил ее, словно голодный волчонок.

Хуже всего оказались часы, когда пускали посетителей. На цыпочках приходили мужья, охапками таща цветы и подарки. Соседки дни напролет готовились к приходу семьи, прихорашиваясь, насколько это было возможно. Конни делала вид, что все это ее ничуть не занимает, отгораживалась ширмочкой и погружалась в томик Джордж Эллиотт, чтобы не видеть, как счастливые семьи радуются своим новорожденным. Она написала Диане, сообщила новости и в ответ получила большую красивую открытку, в которой Диана обещала скоро ее навестить.

Конни хотела все время держать малышку при себе, но им приносили детей лишь на кормление. Страстно скучая по ней, желая ощущать ее тепло, ее запах, она нарушила все запреты, и в результате медсестры отобрали у нее колыбельку, сказав, что она испортит ребенка.

И они встречались только на время кормления. День превратился в ожидание кормления, смену подгузников – и все остальное. Соседки занимались своими персонами, потихоньку выскальзывали из палаты купить сигарет, без разрешения прогуливались по коридорам. Конни страстно желала, чтобы это время здесь никогда не кончалось, но вскоре к ней наведался пастор из приюта «Грин-энд», преподобный Терри Андертон, чтобы обсудить с ней удочерение.

– Давайте помолимся вместе? – предложил он, когда она ответила, что еще не готова принять решение. Он казался довольно милым для духовного лица, уши у него выдавались, как ручки кувшина. Конни постаралась сосредоточиться на этом забавном несовершенстве, чтобы отвлечься от того, что он говорил.

– Я гречанка, православная, – ответила она, надеясь, что это его отпугнет и он уйдет.

– Бог слышит нас на любом языке, – улыбнулся он, но не настаивал. В конце концов Конни заслужила отсрочку.

Когда они с малышкой вернулись обратно в приют, в нем все переменилось. Поступили новые будущие мамочки, места всем едва хватало. Мисс Уиллоу саркастически заметила, что это все поп-певцы виноваты: легкомысленные девицы теряют от них голову и оказываются легкой добычей.

Бросив взгляд на девочку Конни, она спросила:

– Как ты пока ее называешь?

Для драгоценного малыша у Конни было только одно имя:

– Анастасия… В честь ее бабушки. Это традиция, – гордо ответила она.

– Ничего себе имечко для такой букашечки, – ответила мисс Уиллоу.

– Я думаю, это очень красивое имя, – послышался голос Джун. Та поспешила вмешаться, увидев выражение лица Конни.

– Так звали мою мать, а до нее так звали ее бабушку. Может быть, сокращенно мы будем называть ее Анной, – пояснила Конни. Сердце ее вдруг заныло: а вдруг это будет не она, вдруг короткое уменьшительное имя будет давать не она?

За Джун приехали родители. Они написали ей, сказали, что все ей прощают. Джун скакала от радости, и Конни почувствовала укол зависти. Наверное, мама поступила бы так же, но вот о других своих близких Конни не могла сказать того же. Даже Диана не приехала ее навестить. Она была совсем одна.

Шейла уехала домой без Лоррейн. Мать ее ни за что не уступала и пообещала, что если дочь заявится с ребенком, то она выставит ее на улицу. Когда жених приехал ее забирать, прощание было ужасным. Шейла в последний раз съездила в Лидс с малышкой и вернулась одна в полном отчаянии. Как может мать так поступать со своим ребенком? То, как к Шейле отнеслись ее самые близкие люди, наглядно демонстрировало Конни, какое отношение ожидает ее дома – что значит быть незамужней матерью.

Конни тянулась к своей дочке, старалась не отпускать ее от себя и мучительно соображала, что же ей теперь делать. Она должна как-то распорядиться своими отличными отметками за экзамены, это ее долг перед семьей. Но Анастасия на первом месте. У нее, у этого ясноглазого прекрасного создания всё должно быть самое лучшее. У нее должен быть прелестный уютный дом, хорошее образование, два родителя, которые будут нежно ее любить. Не должно быть рядом с ней измотанных, озлобленных, обиженных на весь мир людей…

Но все, что Конни могла ей предложить, оказывалось второсортным. Если бы она вышла замуж за Невилла, все, конечно, было бы иначе, но теперь об этом варианте можно забыть. Она даже не может ей предложить «полную грудь молока», как говорится в знаменитом стихотворении Кристины Россетти [63] . Она может снять какой-нибудь засаленный угол, и они будут жить, просто любя друг друга. Но ведь этого недостаточно. Любить – значит давать тому, кого ты любишь, самое лучшее, чего бы тебе это ни стоило. Пастор сказал, что если Господь смог пожертвовать единственным сыном, позволил ему погибнуть на кресте, то он даст ей силы отказаться от дочери и позволить той отправиться жить в любящий дом, где ее уже ждут.

Какие у нее причины не верить его словам? Боже, как же она измоталась! Чувство вины, страх, стыд, сознание, что она не сможет со всей должной ответственностью заботиться об этой маленькой жизни, – чувства эти сплелись в ней в единый клубок и душили ее. Ночами она терзала себя, выискивая все возможные доводы, почему она не достойна оставить Анастасию себе. И все равно что-то удерживало ее от того, чтобы подписать отказ от собственного ребенка, которого она держит сейчас в руках….

Однако все вокруг были старше, мудрее, и постепенно они стали брать решение в свои руки, мягко, но настойчиво подталкивая ее к практическому взгляду на вещи. В отчаянии она даже написала письмо бабуле, умоляя ее передумать. И, дрожа, затаилась в ожидании ответа, обессиленная, податливая на уговоры… Никогда еще она не чувствовала себя так одиноко, разрываясь между вопросами: где правда, а где ложь? где эгоизм, а где благородство? Она осталась одна на утлом плотике в море бушующих волн и раздирающих ее на части доводов. Со всех сторон на нее давили. Ну как она могла выстоять и не опрокинуться?

В одно чудное июньское утро – отовсюду плыл нежный аромат буйно цветущих роз – Конни ступила на свой путь страданий и отправилась в службу социальной защиты. Малышка была с ней в зеленой парусиновой корзинке для путешествий, завернутая в голубое клетчатое одеяло – утром было прохладно. Конни скрутила шерстяной помпончик, чтобы маленькая Анна могла его разглядывать, а на шейку надела свой золотой крестик с греческим распятием, который дали ей при крещении. У Анны должно быть что-то от матери! Девочку она одела в новый полосатый ярко-голубой с белым костюмчик для прогулок, Конни связала его по журналу, который ей дала Джун. Цвет очень подходил малютке с ее аквамариновыми глазами. Все разглядывали их, умилялись, но никто не предложил их сфотографировать. Конни по-прежнему отказывалась подписать нужные бумаги. Нет, еще не сейчас, она пока не решила окончательно.

Дама в твидовом костюме неотступно ходила за ней, словно боясь, что Конни сейчас сбежит.

– У нее может остаться это имя? Она должна сохранить свое имя, – убеждала Конни собравшихся чиновников. – Это часть ее рода.

В ответ все промолчали.

– А золотой крестик? – умоляла она, но все только покачали головами.

– Крестик будет храниться в ее бумагах. Ребенок должен начать новую жизнь. У вас нет никаких прав на ее будущее. Возможно, когда-нибудь она захочет узнать о себе правду. А возможно, и не захочет, – проговорила одна из сотрудниц, собираясь поднять корзинку.