Чтение онлайн

Столь же важным в тактическом поле — то, что Дёниц называл встречей концентрации подлодок и концентрации кораблей каравана, — были совместные тренировки капитанов конвоя. «Мы надеемся, что это приведет к образованию групп судов, каждая со своим лидером и каждая работающая как команда и имеющая опыт совместных тренировок».

Важность авиации в деле «удержания под водой тех субмарин, которые ведут преследование вне зоны видимости днем, и обнаружения подлодок, которые приближаются ночью», тоже была признана. Кроме радаров ASV, морская авиация теперь была оснащена глубинными бомбами вместо неэффективных бомб, которые использовались против подлодок раньше.

Однако должно было пройти некоторое время, прежде чем эти нововведения и тренировки союзников принесли свой результат; а пока у немцев продолжался «праздник», сознательно или бессознательно завышенные победы пополняли личные счета асов во все расширяющемся списке тех, кого наградили Рыцарским крестом, в то время как министерство пропаганды обеспечивало им статус кумиров всей нации.

Для Дёница это было время свершений. Он переехал из Парижа в замок у Керневала, рядом с Лорьяном, после того, как в сентябре операция «Морской лев» была отменена. Из окон гранд-салона, через которые внутрь струились пряные запахи с берега и от рыбного рынка, он мог смотреть на простор Атлантики. За подступы, отмеченные буйками, за серо-каменный форт у Порт-Луи на дальнем берегу взгляд скользил к широкой полосе гавани Лорьяна и пристани, где стояли подлодки и где инженеры из «Организации Тодта» уже начали строить массивные бетонные укрытия для зашиты от авианалетов.

Сегодня можно встать у больших окон салона или сразу за ними, где Дёниц любил прогуливаться, и поглядеть вверх по течению реки на нависающий, похожий на крепость бетонный памятник его надеждам, ныне вмещающий часть французского подводного флота, и проникнуть мысленным взглядом назад, в зиму 1940 года, когда вся Западная Европа лежала у ног завоевателя и то, что Великобритания склонится перед новым Карлом Великим, казалось только вопросом времени, и представить себе то состояние уверенности, смешанное с разочарованием (из-за того, что лодок оставалось по-прежнему мало, чтобы принимать решения) и гордостью, слышимое в отзвуках песен агрессивного и юного немецкого духа.

Эхо этой песни различимо и в отчете о допросах первого из асов, взятого в плен, Ганса Ениша, командира U-32, которого глубинными бомбами выгнали на поверхность 24 октября: «Все пленные — фанатики нацизма и глубоко ненавидят Британию, что вовсе не было так ясно в предыдущих случаях. Они ратуют за неограниченные военные действия и готовы мириться с агрессией, насилием, жестокостью, нарушением договоров и другими преступлениями как необходимыми для того, чтобы немецкая раса поднялась и захватила контроль над Европой».

Успехи немцев в течение 1940 года утвердили Гитлера в их умах не просто как бога, а как единственного бога.

Тем не менее, промахи в войне за Атлантику уже ощущались. Та настойчивость, с которой Дёниц сзывал свои лодки обратно в порт, вызывала некоторую обиду, и офицеры признавали, что их нервы слегка поистрепались за время долгого плавания. Кроме того, потери лодок, хотя они и не были велики, все-таки создавали некоторый дефицит подводников: офицеров набирали с надводного флота после кратких тренировочных курсов и посылали на одно-два плавания с опытным командиром, а затем давали им под начало собственную лодку; старшины проходили сокращенные курсы, чтобы заполнить пробелы среди унтер-офицеров, и среди матросов U-32 «едва ли был кто-то, кто пошел на подводный флот добровольцем», большинство были «неопытные юнцы с малой или никакой подготовкой, которых мобилизовали, не спрашивая об их желании».

Ожидая лучшего от своих офицеров и моряков на море, Дёниц делал для них все возможное по их возвращении. Специальный поезд, известный как «поезд подводного фюрера», провозил тех, кто отправлялся в отпуск в Германию, через Нант, Ле-Манс, Париж, Роттердам, Бремен и Гамбург; те, у кого время долгого отпуска еще не пришло, ехали в лагеря отдыха, известные как «подводные пастбища»; их поселяли на курортах, таких как Ла-Буль, вдали от военных бомбежек.

В силу того что все состояли на довольствии, почти вдвое превышавшем их зарплату, они могли посылать домой французские деликатесы, вина и одежду, которую им продавали по сниженным ценам в особых магазинах только для них. Для офицеров были реквизированы роскошные отели, в которых они сбрасывали гигантское напряжение подводной жизни.

Более важным, нежели материальные выгоды или лесть, с которой подводники сталкивались постоянно в средствах массовой информации, было то, как они искренне боготворили лично Дёница. Он завел себе правило посещать все выпускные парады каждого тренировочного курса и лично инспектировал как офицеров, так и матросов, глядя каждому в лицо своими «ясными, сияющими глазами». В подводном флоте не было того, кто бы не видел своего главного командира, многие даже обменивались с ним словами. У него была чрезвычайно цепкая память, и он специально запоминал то, что они ему говорили. Все важные семейные новости, такие как рождение ребенка, он передавал по рации на лодки в море. И он также старался лично проводить и встретить каждую лодку, насколько это позволяло его расписание.

— Хайль, U-38!

— Хайль, господин адмирал! — в унисон отвечали бородачи, выстроившиеся в грязной одежде на палубе, покрытой ржавчиной.

Каждый ощущал на себе его взгляд, когда он проходил мимо шеренги, как всегда, чрезвычайно подтянутый и осанистый. Он поворачивался к ним лицом и говорил: «Моряки, ваша лодка потопила вражеских кораблей на 100 000 тонн за три плавания. По большей части это произошло благодаря вашему прекрасному командиру, капитан-лейтенанту Либе, которого фюрер награждает Рыцарским крестом. Я имею честь вручить его вам».

Он равным образом любил неожиданные слова и действия под влиянием вдохновения. Во время возвращения одной из лодок, которая и после плавала много раз, он остановился напротив главного механика, не имевшего офицерского звания, и спросил, в скольких боях в Атлантике он участвовал.

«В десятке или дюжине», — был ответ.

Дёниц хлопнул его по плечу: «Я принимаю тебя в рыцари!»

Такое поведение было бы невозможным для адмиралов старой школы, таких как Редер, так же как и употребление фамильярного «тебя». Хотя и закрытый по натуре, он умудрялся заражать многих своей пылкой преданностью службе и убеждать в своей личной заинтересованности каждого, кто с ним общался, и офицера, и простого матроса. Они знали, что он от них требует только лучшего из возможного, но и они платили ему благоговением. Его штабные офицеры называли это любовью, но не страхом. Страх пришел позже. Они называли его «Дядя Карл» или «Лев». Безусловно, у него была харизма.

Конечно, харизма — это двусторонний процесс. Тогдашние юнцы, одурманенные нацистской пропагандой, многие из них и в старости не могли признать ни одной ошибки их бывшего подводного фюрера, за которого они готовы были отдать свои жизни. Читая отчеты о допросах команды Ениша, этих «фанатичных нацистов», которые «глубоко ненавидят Британию», задаешься вопросом: насколько это было отражением общего настроения в Германии после изумительных успехов 1940 года, а насколько выражением собственного крайнего отношения Дёница и его стиля руководства? Почти нет сомнений в том, что и то и другое имело огромное значение; тем не менее, они были молодыми людьми со всем пылом и идеализмом юности, заторможенные нацистским воспитанием, и возникает вопрос: а сколь многого они требовали от него? Многое ли признавали они в железном вожде, для которого их готовили со школы, как многое сознательно или бессознательно отвечало в нем их идеализму в его устремлении к высшей степени развития воинского духа?

В любом случае, безусловно, развитие боевого духа в подводном флоте и чувства принадлежности к элите армии было его целью с самого начала, и пиком в достижении этого был конец 1940-го и начало 1941 годов.

Британец, ведший допрос экипажа U-70, которую протаранил и потопил голландский танкер в битве с караваном в феврале 1941 года, заметил: «Боевой дух и офицеров и матросов высок, нет никаких следов военной усталости, и обычная непереваренная пропаганда повторялась ими слово в слово до тошноты (verbatim ad nausea)».