Чтение онлайн

— Слушайте меня! Я от Морозини!

Минутное замешательство. Все-таки, тут нет откровенных, готовых на все язычников, эти люди послушно ходят в церковь, соблюдают все предписанные посты и обряды. А ведь тут уже наверняка объявлена награда за его голову… А, была не была, поздно щели конопатить, когда по палубе рыбы плавают…

— Что уставились? — обманчиво-спокойно, даже весело произнес он. — Живой я. И Морозини живой. Альваро.

— Морозини проклят Церковью! — заорал Теано-младший, лежащий среди своих связанных людей. А спокоен-то как, Лаэй Пеннобородый — небось думает, что поповского прихлебателя кончать побоятся. И ведь правда, боятся, боятся — до людей начало постепенно доходить, что они только что бросили вызов — нет, не Теано даже, а Церкви. А сын своего отца приободрился, он был уверен, что если пообещать этим прощение, его отпустят. Потом, конечно, они все ответят за унижение, все пойдут под топор. В лучшем случае, получат свинцовые рудники пожизненно. Главное, чтобы сейчас не убили и, по возможности, отпустили. Надо пообещать… — Люди, это он убил отца Зонария! Я видел, как он с «Брегги» стрелял! Вяжите бунтовщиков, и вам ничего не будет. Иначе вас покарает…

— Уже покарал! — потемнев лицом, произнес Халкос. Перед ним как раз проносили тело Маргиада в слипшемся от крови мундире. Лицо было торжественно-спокойным. Если б не смертельная бледность и развороченная пулей височная кость, он мог бы показаться живым — разве что прилегшим заснуть. Увы, рядом не оказалось чудо-целительницы Гердис, да если б и была… Только Богам дано… по крайней мере, было дано… воскрешать мертвых. — Только ты одного не учел… Теано… Карать и мы умеем.

Сагони не заметил, как в руках офицера появился пистоль. Палец медленно, будто смакуя каждое мгновение, выбирал свободный ход курка. В сгустившейся тишине коротко грохнул выстрел, сверкнуло, опаляя лицо Теано, пламя, дернулась, разбрызгивая кровь и мозги, простреленная голова… Тело коротко дернулось в конвульсии и бессильно распласталось на земле. Остальные пленники боязливо отползли.

— Тоже мне, каратели! — буркнула одна из немногих в толпе работников женщин. Лет тридцать, не больше — только кажется, будто ей далеко за сорок. Тяжелый труд, нужда, наверняка — пьяница-муж и нуждающиеся в поддержке дети до предела сократили ее молодость. Лицо бледное, губа закушена, только ноздри раздуваются в бессильной ярости. Наверняка тут у нее кто-то остался… — Да я на вас даже плевка пожалею! Мужчины, да чего мы ждем, пошли, посчитаемся с этими, в сером!

Нога в грубом деревянном башмаке бесцеремонно пихнула в бок распростершегося у ног мертвого церковника.

— Погоди, Анастасо, — кто-то осадил женщину, и она нехотя отошла от покойного сероплащника. — Если мы туда пойдем, всем смерть. Тикать надо из города! Тут Сагони нам скажет, как быть.

Сагони выпрямился. Он был не мастак говорить, да изощренная риторика этим людям и не нужна. А нужно им…

— Мы не вырвемся из города, а если и получится, далеко не уйдем! — крикнул он, решительно рубанув ладонью ночной воздух. — Прорваться можно на «Брегге», но на нем нет ни еды, ни боеприпасов! Если выйдем в море сейчас, нас потопит флот Церкви и Конфедерации.

…Десятки, а вскоре сотни людей заворожено внимали старому капитану. На своем веку Сагони приходилось водить и рыбачьи шаланды, и стодвадцатипушечные линейные корабли, и целые флотилии. На море его слово было законом, и он всегда знал, как поступить, чтобы привести в гавань корабли и людей. Сейчас предстояло принять такое решение на суше. А на суше он был тем же, чем убитые им — на корабле. И все же принимать решение придется.

Сначала решение Лендгрейва казалось ему наилучшим. Поднять восстание, захватить «Бреггу», а потом отбивать атаки, ждать, пока к ним прорвется отряд Лендгрейва. Но теперь…

После начала восстания в порту будет поднят весь гарнизон. Их обложат так, что Лендгрейв, даже если сообразит броситься на помощь, едва ли сможет пробить кольцо. Но даже если сможет…

Самое быстроходное судно из готовых к плаванию — «Адмирал Брегга». Он же и самый мощный. Но… На новорожденном корабле нет ни пороха, ни ядер, ни картечи и брандскугелей. Ни, что тоже не радует, продовольствия. Но его скорость в пределе, даже при попутном свежем ветре — не больше двенадцати узлов. А вот в порту стоят не меньше пяти сорокапушечных фрегатов, на которых с пушками все в порядке, и которым по силам даже пятнадцать узлов. Догонят — как отбиваться? Стоило прорываться в город, играя со смертью в жмурки, чтобы их пустили ко дну в родном море? Да ведь они не одни погибнут — потянут за собой и солдат Лендгрейва, и моряков, и рабочих верфей — таким, как покойный Норден, в городе лучше не оставаться. Как и вообще в Семиградье. М-да, даже если б и было пороха и ядер под завязку — одному «Брегге» с пятью фрегатами не сладить, а ведь к ним могут и подкрепления прибыть!

Значит, что нужно делать? Правильно, корабли выйти в море не должны. Они не собиралимсь бросаться в бой с ходу, Сагони собирался для начала лишь разведать обстановку, но события не оставили ему выбора. Остановить восстание — не получится. Нужно прорываться в военный порт, захватывать фрегаты — и или сжечь их прямо у причалов (Сагони поморщился, для него уничтожение хороших, быстроходных кораблей было равносильно убийству), или захватить и пополнить ими флотилию. Это — отличное решение. Для них самих, и еще примерно двух тысяч горожан. Ну, а как с остальными? Ведь всего на верфях Морозини трудилось под тысячу человек. С семьями — тысяч пять, не меньше.

Но дело даже и не в этом. Сагони был темесцем, и то ему не хотелось оставлять тут все как есть. А каково местным — уходить на корабле и знать, что твои родные, близкие, друзья остаются под властью Клеомена и Теано? Ведь Райнер был не единственным сыном Кавлина. Даже не старшим в семействе. Приедет нынешний глава рода, жаждущий мести за родичей — и начнется кошмар. Да и Клеомен наверняка сорвет злобу на оставшихся.

Значит… Вот именно. Если вырваться невозможно, придется совершить другое невозможное. «Лишь бы Лендгрейв понял!» — подумал Сагони. Впрочем, последнее совсем не обязательно. Скоро схлестнутся такие силы, что тавалленец с его двумя взводами мало что изменит.

— И даже если выйдем в море — как оставим сограждан в неволе? Корабли не вместят всех, кто хотел бы уйти из-под власти Клеомена! Но почему мы должны уходить из своего города? Это не Тельгаттея, это Медар, и чужой здесь — Клеомен, а не мы!

Сагони не любил произносить речи, и теперь чувствовал себя не в своей тарелке. Он не надеялся, что его поймут и проникнутся, готовился убеждать, доказывать, растолковывать возможность невозможного. Не пришлось. Похоже, то, что он произнес вслух, каждый подумал про себя.

— Первая наша цель — военный порт, — произнес Сагони. — Никто не должен уйти из города! Медарцы, за мной!

…Если бы кто-то с высоты птичьего полета мог обозреть ночной город, и притом сумел что-то различить в путанице припортовых улочек Старого города, он бы наверняка увидел, как ворота верфей Теано распахнулись, и оттуда выплеснулась цепочка людей. Вооруженные пиками, мушкетами, пистолями, плотницкими топорами и теми же самыми топорами, пересаженными на длинные рукояти — неуклюжее подобие алебард, они шли по ночным улочкам, распугивая крыс и бандитов. По дороге людские ручейки разрастались, превращаясь во всесокрушающие реки, сливались и снова расходились, спускаясь к военному порту и казармам моряков. Местами вспыхивали огоньки выстрелов — то тут, то там вспыхивали кратковременные схватки с солдатами гарнизона, но всерьез и надолго путь им так и не преградили. Толпы восставших обтекали заслон и некоторое время спустя появлялись в тылу мушкетеров. Ярость коротких рукопашных свалок — и мертвые, буквально растерзанные «сероплащники» устилали землю, а над толпой поднимались новые стволы, новые пики и сабли.

Гибли, конечно, и повстанцы. Но с лиц тех, кто шел драться за родной город, не сходили улыбки. Впервые за свою беспросветную, наполненную страхом жизнь они чувствовали себя сильными и свободными. Прошлое сгорело в зареве первых пожаров — и оставалось, разрывая глотку в первобытном реве, перехватив поудобнее разномастное оружие, бежать в будущее. Навстречу стальному блеску лезвий пик и сабель, мушкетным залпам и лаю пистолей, а доведется — и шквалу картечи.

Великая Мать не любила, когда одни Ее дети убивали других. Но в эту ночь Она наверняка благословляла потомков Своих детей, пришедших, чтобы отплатить за Ее унижение…