Чтение онлайн

…Задумавшись, Лендгрейв едва успел натянуть поводья. Прямо под копыта из развалин бросилась Гердис. Одежда на ней была пыльной и грязной, будто только что она лазила по руинам, а может, и странствовала по канализации. Лендгрейв не отстранился, даже не сморщился от вполне понятных ароматов, которыми тянуло из котлована ан месте собора. После Памфлилиона он и сам не благоухал как парфюмерная лавка. Впрочем, и теперь она оставалась добрым другом, поддержавшим в трудную минуту. А может — впервые в жизни лейтенант никак не мог признать очевидное — и не только другом. Гердис оказалась решительнее: не смущаясь жалким видом и присутствием сотен людей, она потянулась губами к лицу Лендгрейва. Поцелуй вышел крепким и долгим, Гердис оборвала его, когда стала задыхаться. Слова — от дежурно-равнодушного «здравствуй» до исполненного тревоги «что с тобой произошло» — были не нужны и бессильны. Они оба сражались за город и за веру предков, и оба уже пережили немало.

— Ты откуда? — наконец спросил лейтенант. — Что в городе? Что с собором?

— Оттуда, — показала женщина на развалины. — Там есть ход, ведущий в канализацию. По ней можно пройти в любую часть города. — Она облизнула губы. — Что в городе — не знаю, судя по всему, Сагони таки добрался до порта. Насчет собора — потом расскажу, это не должны знать посторонние.

— Что с остальными — с Альваро, Сагони?

— Альваро схвачен, — так же кратко ответила Гердис. — Предала Неифила. Сагони в порту… Был. Судя по всему, ему удалось поднять работников верфей, а остальные пошли за ними. В городе, судя по всему, восстание, но церковники что-то не наступают.

— А нечем наступать, — усмехнулся Афандис. Гердис с ужасом воззрилась на его церковную форму, но быстро овладела собой. — Третий Тельгаттейский полк разгромлен два часа назад при Памфилионе. Ваш Лендгрейв один стоит полка.

— Нам помогла Великая Мать, — смутившись от похвалы, произнес тавалленец. — Наверное, Она и разрушила собор. Что ж, идем вместе. Где может быть Сагони сейчас?

— Там же, где и церковники, — ответила женщина. — Если тут их нет, значит, и в Ратуше только стража. Я бы поставила на военный порт и цитадель.

— В порт успеется, — решил Лендгрейв. — Сначала — цитадель, она ближе.

— Правильно, — одобрил Афандис. — Там тюрьма, где, скорее всего, держат Альваро, и еще много хороших людей. Кроме того, там главный арсенал Медара. Насколько я знаю, оружия на дивизию хватит. Если ваш Сагони не дурак, он начнет с цитадели. После этого захватить порт будет легче.

— Тогда разделимся, — принял окончательное регшение Лендгрейв. — Афандис, веди своих людей к Сагони. Там понадобятся и пушки, и мушкеты, и обученные солдаты. У горожан, скорее всего, ничего, кроме ярости, нет. А мы… Скажи, Гердис — есть ли там, внизу, ход в Цитадель?

Гердис задумалась. Она здесь родилась и выросла, и лет, наверное, до десяти ни разу не видела солнца. Но никому не под силам знать все ходы, какие нарыли медарцы за полторы тысячи лет существования города. И все-таки… Все-таки один из ходов и правда вел в цитадель. Другое дело, на памяти Гердис им ни разу не пользовались. Предшественница всех предавшей Астрис, ставшая наставницей Гердис и погибшая на костре, рассказывала, как его найти.

— Да, только не знаю, в каком он состоянии, куда именно выводит. Но точно внутрь стен цитадели. Или в кладовые, или в храм. Бывшее наше святилище, его даже Катастрофа не уничтожила, а церковники в свою церковь превратили.

— Понятно, Гер. Ну что ж, Афандис, на всякий случай простимся. Счастлив с тобой познакомиться. Помоги своим согражданам атаковать по площади. А мы попробуем взять цитадель изнутри.

— А для меня большая честь — сражаться вместе с вами, Лендгрейв, — произнес вождь мятежников. — Идите, и да поможет вам Великая Мать.

У последних перед площадью домов толпа горожан остановилась. Дальше ходу не было — лишь простреливаемая со стен площадь и мрачная глыба цитадели. Главные проспекты, улочки, тесные колодцы дворов, дома были заполнены восставшими. А конца желающим посчитаться с «черными мундирами» не предвиделось: они шли и шли, уже не только из занятых повстанцами приморских кварталов Старого города, но и из окраинных трущоб Нового. Большинство — просто уличное отребье или вчерашние мирные горожане, решившие под шумок пограбить и свести с врагами счеты. Но попадались и стражники в полной форме и с оружием. Таких оказалось на удивление много, и не только солдат. Их возглавлял угрюмый капитан с вислыми черными усами. В отличие от сограждан, они были вооружены мушкетами, пистолями, а четверо здоровяков-артиллеристов несли даже фальконет на шестах. Всего их было не меньше двухсот, а то и трехсот человек. Но они сразу же разбились на взводы и роты, а привычка к дисциплине позволяла командовать ими и после начала боя.

А кто это в потертых, грубых штанах и рубахах из парусины, с устрашающими ножами на поясах, абордажными саблями и топорами, а местами и с пистолями? Да это же контрабандисты, с которыми не на жизнь, а на смерть воевал Клеомен — и потому, что они торговали с ненавистным Контаром, и потому, что по вере многие были контарианцами, а то и вовсе какие-нибудь аммибариты или иные еретики. Может быть, даже и язычники. При случае, конечно, они не брезговали и пиратством.

В старинных, времен Энгийского восстания, камзолах, с самыми первыми, теперь почти исчезнувшими аркебузами, парадными шпагами и пиками — охрана богатых купцов. Эти-то что здесь делают? Или… Вот именно! Даже те, кому есть, что терять, пришли драться. Охранники никогда бы не покинули тех, кто платит за защиту. Но сами наниматели решили испытать судьбу. И их замучили бесконечные ограничения и поборы, законные и не слишком, вечный страх перед Огненной Палатой и вражда с Контаром. Марчелло не удержался, хмыкнул: уж если пришли воевать эти — все, край, Клеомен достал всех.

Но больше всего поразила небольшая, человек пятьдесят, но сплоченная группка мужчин и женщин в застиранной, бедной одежде, пестревшей заплатами. Они ничем не выделялись в толпе, и вооружены были старинным, выкованным, скорее всего, еще до Обращения, хламом — наспех почищенные от ржавчины мечи и алебарды, громоздкие и неуклюжие арбалеты, невесть где хранившиеся веками, кое у кого были и вовсе самодельные пики из кос, плотницкие топоры и кузнечные молоты. Несколько совсем еще мальчишек с заткнутыми за пояс пращами выковыривали из мостовой и стен камни. Несколько усталых женщин средних лет стояли чуть сбоку — они принесли здоровенные, неуклюжие мясницкие топоры. «Обреченные, — слегка растерянно подумал Сагони. — Их же всех положат, не картечью и пулями, так штыками и прикладами!»

Их объединяло лишь одно: выгоревшие черные повязки на головах. По большей части черный цвет ничем не был нарушен, но на некоторых красовались вышитые зелеными нитками полинявшие надписи. Сагони попытался прочитать, но письмена были ему незнакомы. «Черный цвет — цвет плодородной земли, а зеленый — цвет весны и любви», — вспомнил он рассказ Гердис. — Это что же, получается, и язычники пришли?!» Впрочем, было бы странно, если бы они не пришли: для них это последняя возможность… нет, уже не взять власть в городе, тем более не начать отвоевание своей земли — просто поквитаться с победителями перед тем, как уйти в небытие. Когда готовятся к такому, знал Сагони, смерти уже не боятся. На этих можно положиться, они не побегут и не отвернут в сторону, как бы не хлестала со стен смерть.

Сагони подошел к рослому мужчине с прадедовским мечом и в старенькой, неспособной спасти от пули кольчуге. А вот солдатская каска, надетая поверх черной повязки, явно новенькая. Сагони знал: такие носят солдаты церковного воинства. Отчего-то он совсем не завидовал прежнему хозяину каски. За спиной у мужчины покачивалось массивное кремневое ружье с примкнутым штыком. Выщербленный, заляпанный чем-то бурым приклад без слов свидетельствовал о ярости боя.

— Да поможет вам Великая Мать, — тихо, чтобы услышали только «черноповязочники», сказал Сагони. Мужчина вскинул на него изумленный взгляд, но тут же овладел собой. И все же в этом взгляде осталась глубокая признательность. Им было внове слышать такое от незнакомца. Внове идти по улицам своего города, никого не опасаясь, с оружием в руках, и не скрывать своей веры. Хотя впереди почти наверняка ждала смерть, на лицах язычников было блаженство. — Те, кто пойдут первыми, полягут почти все, — произнес Марчелло. — Придержите своих.

— Может, и поляжем, — отозвался мужчина. — Умереть во имя Богини — честь. А может, и отомстим за все.

— Себя не жалко — хотя бы их пожалей, — указал Сагони на стайку подростков с пращами. — Не гони их под картечь, парень.

— Командир… Могу я тебя так называть?

— Пожалуй. А лучше зови по имени. Марчелло Сагони.

— Брасид, — в ответ представился мужчина. — Брасид Архойос. А что до мальчишек, темесец — ты знаешь, что сегодня они впервые вышли на поверхность? С рождения они жили в катакомбах, посреди вони и нечистот, не видя солнца и звезд, и каждую ночь, засыпая, не знали, доведется ли проснуться: любой предатель или просто неосторожный мог погубить всех. А знаешь ли, сколько из них мрет от голода, холода и заразы каждую зиму? А то, что из десятка таких мальчишек и девчонок до моих лет доживет один? Или, может быть, ты слышал, что мы вне закона — любой Обращенный имеет право отнять у нас все, убить и изнасиловать, если докажет, что потерпевший был язычником? Да что говорить… Мы так живем веками. И по крупицам теряем то, что уцелело в Катастрофе, потому что жрицы не успевают выучиться и принять посвящение. Что у нас впереди? Тьма. Могила. Небытие. И ни малейшей возможности что-то изменить, пусть даже ценой жизни. А тут… Да у нас каждый примет смерть с радостью — лишь бы в последний миг надеяться, что… Да ладно, что болтать попусту. Когда пойдем?