Чтение онлайн

Повисла зловещая тишина. Это нисколько не походило на осторожные, выверенные прения в Совете Семисот. Скорее, последнее предупреждение перед объявлением войны. Последний раз так с Темесой говорили четыре века назад, и говорили закоренелые язычники Элрик Бонар, Левдаст Атарг и император Корн — как их кости земля-то приняла? И, помнится, тогда Темеса вынуждена была прислушиваться к их словам. А когда не прислушивалась… Во всей Конфедерации до сих пор памятно Тавалленское сражение, последняя победа последнего Бонара. Последнего великого Бонара. В Таваллене ее до сих пор отмечают как местный праздник. А ведь была и бойня в Темесской гавани, и битвы при Левках и Аббене, ставшие поражением и Темесы. Но то — язычники, за их спинами не стояла мощь Единого. А что делать, если тебе объявляет войну всемогущая Церковь?

И все-таки за четыре века непрерывных побед Темеса поотвыкла от страха, а привыкла, чтобы боялись ее. Как склонить голову перед кем бы то ни было, признать себя вассалом, когда корабли бороздят все моря Мирфэйна, а самый населенный материк Мирфэйна стал лишь покоренной провинцией? Может быть, этого не учел излишне прямолинейный святой отец — а может быть, и нарывался на разрыв, полагаясь на стоящие в Медаре церковные полки и духовную власть надо всем Мирфэйном? И если все-таки последнее — как остановить безумие, грозящее Темесе немыслимыми бедами?

Могильная тишина сменилась какой-то возней, нарастающим шумом, возгласами, в которых звучали и гнев, и страх. Чего больше, сперва было понять невозможно. Наверное, все-таки страха, потому что с какого-то момента дож с облегчением понял: взрыва не будет. Значит, не будет и войны, будет торговля, а в торговле темесцам никогда не было равных. Взять свои слова обратно церковника не заставишь, а вот договориться о взаимных уступках вполне возможно. Особенно если намекнуть на поддержку в противостоянии с Контаром. Глядишь, и заключим новый договор, в чем-то лучше, в чем-то хуже, а в целом похожий до скуки. А может, предложить им ежегодную плату за Медар — скажем, триста тысяч в год? Тогда они будут иметь с Медара больше, чем Темеса — чем не повод сохранить статус-кво?

В голове дожа роились и другие мысли — он стыдился их, полагая малодушными и мелочными, недостойными правителя великой страны. Всегда лучше поступиться частью, чем потерять все. Со временем, может быть, удастся пересмотреть договор мирным путем.

— К сожалению, у нас нет времени на долгие совещания, раздумья, на запрос мнения Святого Престола, — вновь открыл рот священник. — Скажу лишь, что мое мнение совпадает с мнением Церкви. События складываются так, что вы должны согласиться с нашими новыми условиями сегодня же. Это будет жестом дружбы и покорности по отношению к Церкви, и она не забудет верность. Если же вы в трудный час предадите Святой Престол — не ждите пощады.

…Торговцем нынешний дож стал не сразу — успел в юности побыть морским офицером, а там все решает не знатность, а отвага и знания. Там тогда еще младший Джустиниани видел, как толпу опьяненных вином и насилием бандитов сдерживал единственный офицер с двумя пистолями. В толпе было почти тридцать человек, у некоторых были ножи, а у парочки — даже рейтарские карабины. Если бы они бросились разом, офицер был бы обречен. Но что-то удержало. Наверное, толпа почувствовала стальную, несгибаемую волю офицера — и полное отсутствие страха. Дальше сработал инстинкт: раз не боится, значит, сильнее. Раз сильнее, прямая атака — самоубийство. Потом подоспели солдаты взвода — и отморозки предпочли поискать добычу попроще.

Нечто подобное происходило и здесь: с каждым мгновением, почти на уровне ощущения, Джустиниани чувствовал, как воля проклятущего попа (а ведь еще вчера казался душкой, с которым можно пропустить пару рюмочек эрхавенского полусухого). А вот поди ж ты, перед этим фанатиком спасовал бы и тот офицер.

Утекало, как вода сквозь пальцы, время. Утекала решимость Совета Семисот, все эти Семьсот оказались слабее одного-единственного попа. А дож, которого поставили править Конфедерацией, должен смотреть, как в его земле распоряжается чужак, и не имеет права вмешаться, одернуть святошу, потому что разрыв с Церковью хуже любого унижения. Сейчас Джустиниани жалел о тех временах, когда за душой не было ни гроша, а отвечал он лишь за взвод морских пехотинцев — таких же сорвиголов, как и сам. И когда, не задумываясь о политике, он мог разрядить в лицо нахалу пистоль. А вот теперь приходится стоять, как истукан, а потом по-шакальи принимать сторону победителя и рвать побежденного. Тьфу, проклятая доля политикана.

Мерзкий поп, хоть бы недельку дал подумать. Но, видно, что-то подпирает господ церковников, заставляет их торопиться забрать в Медаре всю власть. Может, получив отказ, они решат выбить из Медарской земли темесцев силой? Да нет, тогда бы действовали безо всяких переговоров. Значит, будет давить и дальше, приберегая силу напоследок. И наверняка попытается перебросить в Медар еще войска, а сейчас вытянуть соответствующую поправку к договору…

И снова его мысли прервало нечто несуразное, чего не могло быть, потому что не могло быть никогда. У черного входа в пыльном, помятом, порванном и наскоро заштопанном мундире сержант сухопутных войск. Но важнее, в сущности, даже не это. За плечами сержанта покачивалась массивная железная туша кремневого ружья с выщербленным, явно побывавшим в бою прикладом. Наметанный глаз дожа отмечал подсумок с пулями, пороховницу, фитиль, в потертых черных ножнах — штык, поцарапанную, помятую каску на голове. Сержант выглядел, будто только что из боя, да еще проскакал без остановки десять часов.

«Кто его сюда, такого, впустил? Да еще с оружием? — поражался дож. — Капитан охранной роты может считать себя уволенным без пенсии». И все-таки любопытство победило. Какие у него нашивки? А, Пятнадцатый Тавалленский пехотный полк. Командует полковник Кастер. Недавно о нем шла речь в военном министерстве… Ба-а, да это тот самый полк, в котором взбунтовались два взвода! И Лендгрейв оттуда… Там что, опять бунт?! Нет, Кастер увольнением не отделается. Многие подворовывают фуражное зерно и приторговывают порохом с пуладжами. Но меру надо знать, меру.

— Сеньор сержант, подойдите и доложите по форме, — упреждая любопытство остальных, поднялся дож.

— Приказано передать послание лично синьору дожу Темесской Конфедерации, — произнес наглец. Голос хриплый от усталости и бессонных ночей, но твердый и непреклонный. Дожу сержант сразу понравился. Было в нем что-то такое, что напоминало молодость, палубу десантной галеры, пьянящий любого истого моряка соленый ветер. Скрип рей и мачт. Скрип рукояти шпаги в руке. Свобода. Право быть самим собой. Счастье. Сначала он выслушает наглеца, а потом… потом видно будет.

Чеканя шаг, как на параде, парень промаршировал к дожу. Не доходя шага, встал по стойке смирно. Только теперь дож сообразил, где слышал этот гортанный, с металлическими нотками акцент, вызывающий в памяти лязг кузнечных молотов… Уверенное гудение доменных печей… Скрежет гигантского сверла, с помощью которого рассверливают стволы мортир и внутренности брандскугелей. Кешерец, точно. «Старею, дурею».

— Сержант Пятнадцатого пехотного полка Рудольф Грашенау, — отчеканил кешерец, вскидывая руку в воинском салюте. — Служу Темесской Конфедерации. Разрешите передать послание временного коменданта Медара, Кратиона Афандиса.

«Комендант?! — ошарашено подумал дож. — А Клеомен? Неужто…»

Торопливо сорвал печать. Обычный перстенек, не имеющий ничего общего с печатью Примасов Медара. И внутри оказался обычный листок — не пергамента, на котором по старинке писались государственные документы, а новомодной кханнамской бумаги. На нем размашистым, но незнакомым почерком было написано письмо, и чем дальше читал дож, тем больше ему казалось, что он сходит с ума.

— Третий Тельгаттейский, — ошеломленно бормотал глава величайшей морской державы. — Памфилион… Собор… Клеомен погребен под развалинами… Восстание на верфях Морозини…