Чтение онлайн

Я ждал с минуту, может две. После она явилась с каким-то свёртком.

– Это вам, Павел Андреевич.
– произнесла она всё с неизменно холодным выражением лица.
– С днём рождения.

Матерь! А я и забыл, что у меня день рождения. Двадцать пять лет, как никак. Не каждый день такое событие.

– Ого! Спасибо, Софья.
– воодушевлённо сказал я.
– Что там?

– Откройте и узнаете.
– всё так же бесстрастно отвечала она.

Я спешно разорвал свёрток, коричневая бумага легко поддалась. Внутри оказалась книга. Сборник стихов. А вместе с ней письмо. От Лесьяны Романовой.

– Госпожа Романова просила передать. Она звонила. Не приезжала. Я с утра забегалась, не сразу вспомнила.
– произнесла Софья.

Тут же открываю письмо и читаю.

' Павел, я поздравляю вас с днём рождения! Вы единственный, кто подарил мне столько ярких чувств. Все они отражены в сборнике лучших стихов Серебряного века. Я сделала там пометочки, чтобы вы могли знать какие стихи, ассоциируются с вами.

Теперь же о грустном…'

Я чуть не взвыл, когда прочёл последнюю строку. Ну почему этот день не может быть обычным? Почему должна быть ложка дёгтя?

' Теперь же о грустном, Павел, я уезжаю и надолго. Мой отец желает для меня всего самого лучшего, а это лучшее по его мнению находится в Санкт-Петербурге. Там я буду учиться в Императорской высшей медицинской академии.

Папа считает, что только с таким образованием я смогу себе обеспечить стабильное будущее в нашем переменчивом мире.

Вы навсегда в моём сердце, и я хочу с вами попрощаться так, как ещё никогда и ни с кем не прощалась, мой граф.

Поезд отбывает ровно в шесть вечера с Санкт-Петербургского вокзала. Жду, обнимаю'.

Не может быть.

Она действительно решила поступить со мной вот так?

Просто поставить перед фактом? После всего того, что меж нами было?

И это издевательское «обнимаю» в конце. Словно плевок мне в лицо. Почему она не могла найти способ поздравить меня лично? Ну или хотя бы позвонить?

Стоп! Софья сказала, что она звонила. Но почему тогда не переговорила со мной?

Ещё и сообщила в мой день рождения. Вот так обрадовала девочка, ничего не скажешь. Молодец, просто умница. Впрочем, отъезд наверняка планировал её отец. Мне назло.

Тем не менее, я был в ярости. Готов был рвать и метать.

– Павел Андреевич, - спокойным тоном произнесла Софья, - вы покраснели. С вами всё в порядке?

Я резко повернулся, злобно зыркнув на неё, но тут же отвлёкся, услышав странный звук слева. Мы оба повернулись в ту сторону, и я обнаружил, что пятидесятилетнее зеркало, что висело в имении задолго до моего рождения треснуло.

Трещина тянулась от одного края к другому.

– Боже милостивый!
– вдруг воскликнула Софья, демонстрируя невиданный доселе артистизм.

Я помотал головой и вскинул брови. Мда, ещё и зеркала треснувшего не хватало. Я, конечно, в приметы не верил. Но внутри теплилось ощущение, что уже сегодня могу уверовать. И не только в приметы.

– Софья, позвони Геннадию Олеговичу, прикажи подавать мобиль. У меня сегодня много разъездов.

– Павел Андреевич, с днём рождения вас!

Водитель мобиля Геннадий поздравил меня с гораздо большей охотой, чем Софья.

– Уже двадцать пять лет. Помню, как возил вас ещё младенцем вместе с отцом. Правда совсем на другом мобиле. То был не такой быстрый, как нынешний и заводился очень долго.

Он на несколько мгновений поник и задумался.

– Не хватает мне его Сиятельства, Андрея Илларионовича. Какой же был замечательный, добрый и справедливый человек.

Гене было уже за пятьдесят лет. Округлое лицо, усы, лёгкая седина. Улыбался Терентьев искренне и заразительно.

Да вот только зубы уже совсем плохи были. Парочки не хватало, а те, что оставались на месте, обрели жёлто-коричневый оттенок.

– Спасибо, Ген, за поздравления, - сухо сказал я, - давай-ка к Константину Ивановичу Бенуа. На мануфактуру.

– Это я всегда готов!
– внезапно оживился он.

Мобиль тронулся, а я устроился поудобнее на кожаном диване, что уже порядком истёрся. Мимо начали мелькать дома, имения, фонари и люди, спешащие на работу.

Улочки столицы оживились, кроны деревьев, обласканные утренним солнцем, едва покачивались на ветру.

– Письмишко-то уже получили, Павел Андреич?
– с улыбкой спросил Гена.

У меня аж сердце ёкнуло, когда я это услышал.

– Какое письмишко, Ген?
– решил уточнить я на всякий случай.

– Ну как какое? Такое, что все Евграфовы получают на двадцатипятилетие. Помню, когда отец ваш получил, нарадоваться никак не мог. Он, кстати, тоже тогда был в долгах, как и вы сейчас. Но выкрутился. Как раз после письма.

Я даже не знал, что меня смущает больше. То, что Гена знал про письмо, то, что он был в курсе, что я в долгах или то, что Софья промолчала обо всём этом, хотя я уверен, она тоже знала.

– Лишнего себе позволяешь, Ген, - буркнул я себе под нос, намекая на долги.

– Прощения просим, ваш Сиятельство, Павел Андреич, я могила, больше ни слова, - встрепенулся и запереживал добродушный Гена.

Я сделал паузу, чтобы всё переосмыслить, но не получалось. В голове царил настоящий хаос.

– Ты же про бордовое письмо?
– не выдержал я.

– Уж про цвет не знаю, - вновь улыбнулся и оживился мой шофёр, - но отец ваш в тот же день пулей в центр города полетел, - он нахмурился, - Дайте-ка вспомнить. То ли на Столешников, то ли Сивцев…

– Сретенский бульвар?
– выпаливаю я.

– Точно, точно! Да, кажется он, - обрадовался Гена, - Его тогда отвозил другой шофёр. Терентий его звали. Терентий Геннадьевич. Потешно, правда? Я Геннадий Терентьев, а он Терентий Геннадьевич.

Шофёр засмеялся в голос, но мне было не до шуток. Увидев в зеркале, что я даже не улыбаюсь, Гена продолжил, прокашлявшись.

– Я уже на следующий день повёз его по делам. Вот он мне и поведал. Сказал, что никогда не думал, что ситуация с долгами может так просто решиться…