Чтение онлайн

— Ты теперь даже спорить не будешь? — спросила она.

— Экономлю спор на крупу.

— Поздно. Крупа уже обиделась.

Она ушла к очагу: жестянка с крупой звякнула ровно так, как должна была. Мне захотелось крикнуть ей следом: сейчас ты уронишь ложку. И вовсе не из-за ложки: просто хотя бы кто-то должен был узнать, что я знаю. Я не крикнул. Ложка упала сама, стукнула о пол, Мира сказала слово, которое ей было рано знать, и тут же крикнула:

— Ты не слышал!

— Не слышал.

Вот так и выглядела новая жизнь: я знал, когда упадёт ложка, и делал вид, что не слышал.

Дальше я мог закрыть глаза и вести утро пальцем по невидимой дощечке. Мира сунет щепку в очаг слишком глубоко, обожжёт костяшку, подует на неё и скажет, что огонь нынче злой. Я подам кружку до того, как она попросит. Она не заметит, потому что будет искать тряпицу, лежащую у неё под локтем. На третьем глотке она вспомнит про Бричена и велит мне не брать у него кривую иглу, потому что «он опять точил её на камне, а не на ремне».

Я мог бы ответить ей слово в слово. Мог бы прожить весь завтрак без единого промаха, как ученик, вызубривший чужую пьесу. Вместо этого я специально взял хлеб левой рукой, хотя обычно брал правой. Крошка упала не туда, куда должна была. Мира взглянула на неё, нахмурилась, будто крошка нарушила порядок мира, и только потом продолжила:

— И не спорь с зеленщицей. Она сегодня будет как кипяток.

— С чего ты взяла?

— У неё дочка влюбилась. Всегда так.

Я кивнул слишком серьёзно. В прошлый раз я не слушал эту мелочь — теперь она стала гвоздём, на котором держалась улица.

На улице Кальдер разворачивался по строкам: у второй лавки выбоина поймала каблук мясника. У третьей зеленщица выставила кривую корзину с мокрой зеленью и поставила на неё цену для хорошей, сухой. Я уже знал, что к полудню она поймёт ошибку и будет ругаться на себя, на дождь и на всех покупателей сразу. Подошёл раньше.

— Сколько за пучок? — спросил я.

Она, не глядя, назвала цену вполовину ниже.

Я протянул монету — очень честно, без торга, без обмана. Просто пришёл в ту минуту, когда её рука сама лежала на не той корзине.

— Богатеешь, Вереск? — буркнула она, заворачивая зелень в старый лист.

— Учусь выбирать время.

— Выбирал бы работу получше.

Я ушёл с пучком в руке и уже на ходу понял, что смотрю на её затылок сверху вниз. Не ростом — ростом я с ней был почти вровень. Знанием. Она о своей ошибке ещё не знала; я уже знал — и воспользовался. Полпучка зелени, три медяка выгоды, смешная вещь. Но на языке остался сладковатый привкус, от которого следовало бы насторожиться. Я не насторожился сразу — подумал: мелочь. В конце света мелочи считать смешно.

Так удобнее всего и начинается плохая арифметика.

К полудню потянуло тучами. Я ждал этого с самого утра и всё равно испытал удовольствие, когда первая тень легла на мост именно в тот миг, который я держал в голове. Не я натянул облака; я только помнил. Но удовольствие было того сорта, какой не хочется разглядывать на свету.

В Веретене я не повторял вчерашний подвиг. Ровенов треснувший светоч уже убрали; на столе лежали новые, целые, и сам Ровен держал руки осторожнее обычного. Он не помнил моего молчания как события, не знал, что я вчера мог его предупредить. Но когда я проходил мимо, он на миг скосил глаза на меня и на свой камень, будто у него под кожей застряла заноза без названия.

Сошлось, подумал я.

И сразу стало холодно. Потому что «сошлось» я сказал про живого человека, которому вчера было больно и стыдно. Так же, как сказал бы про погоду, молочника или выбоину.

На занятии Делн вызвал Элу — она залила светоч ровно, тихо, без славы. Орвен рядом перелил и покраснел от усилия. Спел у окна вспыхнул слишком ярко и сбился с дыхания. Я знал это заранее. Сидел у глухой стены и отмечал про себя: это сойдётся, это тоже, здесь Делн скажет «держите край», здесь кто-то хихикнет. Мир шёл по описи, я не вмешивался. У меня даже рука не поднималась: если чинить каждую чужую неловкость, дня не хватит ни на что большое. Правда удобная, по руке.

Делн поставил передо мной плоский светоч с тонким краем.

— Вереск. Без фокусов. Покажи ровный шов.

В прошлой жизни на этом месте я спешил, тянул жилу слишком резко, и край ушёл волной; теперь рука знала дорогу наизусть. Вот это и было опасно. Последний на курсе, который за неделю сделался безупречным, — самая читаемая аномалия в зале, а я уже знал, что в этом городе водятся читающие. Я положил шов верно, но у края дал жиле уйти — на волос, на ученический огрех, на моё законное место в списке.

— Край, Вереск, — сказал Делн почти с облегчением: мир стоял, как ему положено.

Ровен за соседним столом удовлетворённо втянул носом. Я сидел над нарочно испорченным краем и думал, что прятаться — тоже работа, и у неё дурной привкус: я впервые в жизни сделал хуже, чем умею, нарочно.

Потом Ровен задел плечом Спела, Спел уронил щипцы, Делн сказал «держите край», кто-то хихикнул. Я стоял среди них, старше всех на одну прожитую смерть и младше собственной гордости.

К Тойну я пришёл после занятий и чуть не выдал себя на пустяке.

Он поставил на стол светоч с заломом у донца и сказал:

— Дверь плечом не бей. Ручка не виновата, что ты родился без воспитания.

— Она всё равно отвалится в четверг, — сказал я.

Тойн повернулся — очень медленно. Я понял, что сказал, только когда слово уже легло между нами.

— С чего бы ей в четверг отвалиться?

— Она сейчас держится на одной стружке. — Я взял ручку, показал ему трещину у основания. Трещина и правда была. Я видел её ещё в прошлой жизни и знал, когда она уступит. — Если сегодня не укрепить, четверга не доживёт.

Тойн подошёл, наклонился, посмотрел, хмыкнул.

— Глазастый бес.

— Не бес, — сказал я. — Просто ручка скрипит не тем звуком.

— Ручка у него, значит, поёт. Скоро табурет начнёт пророчить.

— Табурет хромает.

Тойн замер, посмотрел вниз — табурет под ним и правда стоял на подложенной щепке. Он пнул его пяткой, табурет качнулся и выдал короткий сухой стук.

— Молчи уже, пророк дешёвый. Держи.

Он не спросил дальше. Снял ручку, сунул мне гвоздик и сказал держать; я держал. Он работал, ворча себе под нос, а у меня свело горло от нежности к его сутулой спине. Этот человек уже верил мне однажды. Уже доставал «Старую Течь». Уже смотрел на меня так, будто я мастер, которому можно дать в руки последнее. Для него ничего этого ещё не было.