Чтение онлайн

Я попробовал иначе, медленнее: туда, где камень сам был готов уступить. На третьем дыхании нашёл маленький сухой узелок у донца — не из памяти: своими руками.

Когда жилка легла ровно, радость оказалась другой — тише и крепче.

— Хм, — сказал Тойн.

Одно это «хм» я носил потом не хуже горшочка.

Вот так и пошли дни — работой по лавкам, мостам, мастерским и нашему тесному дому над канатчиком, безо всяких пророчеств с высокой стены. Поймать. Подставить плечо. Не взять лишний медяк у зеленщицы, хотя знаешь, когда она ошибётся. Успеть к Тойну до того, как он полезет за плохим шилом, и молча подвинуть хорошее. Заранее купить у лоточника перо сойки, пока Мира ещё не успела увидеть его и сделать лицо «я просто смотрю».

Главная победа оказалась простой: я перестал бежать через день, как через горящий дом.

Раньше любое утро сразу становилось списком: крупа, Веретено, Тойн, деньги, оберег, Мира, не забыть про соль, не сорваться у Делна, успеть до темноты. Даже хорошие вещи я делал на бегу. Даже Мирины рассказы слушал так, будто рядом стоит невидимый надзиратель и считает, сколько минут я уже украл у более важных дел.

Теперь надзиратель ушёл покурить.

Не совсем, конечно. Внизу, под городом, всё равно тикало чужое. В пустоши всё равно зрела дрянь. Кетиль всё равно приближался к своему дню. Но между этим тиканьем и моей кожей вдруг появилось немного воздуха.

С Мирой я в эти дни был щедр. Про деньги речи не было: они у нас по-прежнему водились так редко, что их можно было звать по именам. На внимание я не скупился.

За сойкиным пером я пошёл на рынок раньше, чем она проснулась.

Рынок по утрам не любил студентов: студенты щупают, спорят, покупают редко и перебирают каждую монету так громко, что торговцам хочется считать их вместе с пальцами. Я и сам был таким. Сегодня между лотками шёл человек, который знает, где через два часа Мира остановится, раскроет рот и не купит, потому что перо окажется на медяк дороже, чем у неё припрятано.

Лоточник с пёстрыми мелочами стоял у стены красильни. На его доске лежали пуговицы, обломок зеркальца, две костяные шпильки, латунный свисток без шарика и перья: вороньи, голубиные, одно зелёное, подкрашенное слишком смело, и то самое сойкино — синее у основания, серое к кончику, с тонкой чёрной полосой.

Я протянул руку. Лоточник тут же накрыл перо ладонью.

— Глазами дешевле.

— Сколько?

Он назвал цену. Я посмотрел на него. На ящик под доской. На защёлку ящика: тонкая железная скобка уже треснула у сгиба. Я знал, что к полудню она лопнет, монеты рассыплются по грязи, и мальчишки из красильни соберут три медяка раньше, чем лоточник успеет согнуться.

Можно было купить знанием. Сказать: скобка лопнет, дай перо дешевле, я починю. Можно было дождаться полудня, подобрать перо в суматохе, когда он будет ругаться и ползать под лотком. Петля любезно подсовывала мне мелкую нечестность так же аккуратно, как Тойн подсовывал блюдце с воском.

Я вытащил монеты. Все, что были на сегодня.

— Дорого, — сказал я.

— Красивое, — сказал он.

— Скобка у тебя треснула.

— Покупаешь перо или ящик? — недобро прищурился он.

— Перо. Скобку скажу бесплатно.

Лоточник не поверил, конечно. Наклонился, дёрнул ящик — и скобка хрустнула у него под пальцем, ещё не лопнув до конца. Две торговки с нитками посмотрели на мою руку, потом на ящик. Лоточник выругался уже тише и посмотрел на меня иначе.

— Ты чего, мастеровой?

— Подмастерье, — сказал я. — И то не у железа.

Он поколебался, потом всё-таки отдал мне перо и одну монету назад — за то, что я присел прямо в грязь, вытащил из кармана тонкую проволочку, которой обычно подвязывал Мирины обереги, и временно стянул скобку крест-накрест. Руки испачкал чёрной краской от стены, ноготь ободрал, зато ящик дожил бы до вечера.

— Держать будет? — спросил лоточник.

— До ужина. Потом чини нормально.

— А перо кому?

— Домашнему начальству.

Он хмыкнул. Так я купил Мире радость: десять минут на корточках и ободранный ноготь. Знание только привело меня к нужному лотку вовремя. Остальное пришлось сделать руками.

По дороге домой я всё время проверял карман, где лежало перо. Оно кололось через ткань тонким твёрдым стержнем, как напоминание: подарок можно испортить даже слишком ранней радостью. Пришлось идти медленно: для меня это тоже было упражнение.

В среду я принёс ей сойкино перо. Оно было синее у основания и серое к кончику, с тонкой чёрной полосой, будто кто-то провёл кистью и передумал. Я положил его у её миски, когда она отвернулась к очагу.

Мира увидела, застыла и очень осторожно взяла перо двумя пальцами.

— Ты откуда знал?

— Что?

— Не делай лицо. Я хотела такое.

— Все хотят сойкины перья.

— Бричен не хочет.

— Бричен хочет, только скрывает.

Она фыркнула, но перо убирать не стала — оставила рядом с собой, чтобы видеть. И весь вечер поглядывала на него так часто, что три раза пролила каплю похлёбки на стол.

В четверг у неё не заладился узор, который она вязала мне в подарок и думала, что я не вижу. Я помнил тот вечер из первой жизни: спутанная нить, упрямо сжатый рот, потом тайные слёзы у окна, потому что узор пришлось распустить почти до начала. Сегодня я сел рядом заранее, с виду просто за починкой ремешка.

— Если вот здесь перехлёст сделать раньше, он не убежит, — сказал я, не глядя на её руки.

— Ты подсматриваешь.

— Я живу в этой комнате. Тут нельзя не подсматривать.

— Нечестно.

— Совершенно.

Она поворчала, но перехлёст сделала. Нить легла как надо. Мира попыталась скрыть радость и только сильнее её показала: у неё даже уши становились довольные.

А в тот вечер, когда на неё должна была лечь тоска по матери, я не ушёл к Тойну, не сказал «на часок», не взял сумку. Сел у окна и чинил старый ремень, пока внизу Бричен ругался с заказчиком, а в комнате темнело от углов к середине. Ремень, к слову, и правда был вредный: пряжка отъела у меня полпальца кожи.

Мира долго молчала. Потом пришла со своей коробкой камешков и устроилась у меня под локтем.

— Ты сегодня никуда? — спросила она.

— Сегодня нет.

— Почему?

— Ремень вредный. Нельзя оставлять его без присмотра.

— Врёшь.

— Немного.

Она не стала выжимать из меня правду. Просто открыла коробку.

Камешки у неё были хорошие. Я понял это с запозданием, как понимают вещи, мимо которых ходили годами. Не драгоценные, не редкие: речные, мостовые, один с белой прожилкой, один тёмный, круглый, как печёный каштан, один светлый и плоский, почти голубой. Но все отобраны её рукой — ни одного случайного.