Чтение онлайн

Эти выводы, которые были опубликованы в газете для иностранцев, издававшейся в Иокогама, с радостью повторяли сторонники императора из кланов Сацума и Тёсю, добавляя от себя при этом, что «сёгун даже не глава всех даймё».

Сам Ёсинобу был очень хорошо подготовлен к пониманию европейских методов правового анализа.

«Действительно, – размышлял он, – и Тоётоми Хидэёси, и Токугава Иэясу не были главами всех даймё; они возглавляли не более, чем союзы феодалов, состоявшие из их непосредственных вассалов. Именно благодаря поддержке этих союзов они и оказались на вершине феодальной пирамиды: Тоётоми стал регентом-кампаку, а Иэясу – сёгуном. И пока они были в силе, все остальные знатные феодальные семейства признавали в них своего рода верховных властителей. Сегодня же, когда силы Токугава истощились, а контроль над другими кланами ослаб, стал очевиден подлинный характер их взаимоотношений. В конце концов, снова оказалось, что сёгун не более, чем лидер союза кланов.

Об этом же говорит и ход нынешней второй карательной экспедиции против Тёсю. Вот, например, клан Сацума полностью игнорирует приказ бакуфу о мобилизации и не дает ни единого солдата. Таким образом, рассуждая с юридической точки зрения, для сацумцев этот приказ – вовсе не приказ верховного правителя. А самое страшное в том, что клан Сацума не считает неповиновение этому приказу актом предательства! То есть они действительно считают сёгуна не более чем главой некоей группировки кланов.

Но даже вождю отдельной группы кланов нужно обладать определенной военной силой, – продолжал размышлять Ёсинобу. – Как-никак, именно это отличает лидера; только силой дом Токугава и удерживал в повиновении три сотни кланов. Все они, в конечном счете, гнутся только перед военной мощью. А сейчас, к несчастью, сил нет. Взять опять-таки ту же карательную экспедицию против Тёсю: армия сёгуната терпит жестокое поражение от одного-единственного «стороннего» клана с доходом всего в каких-то 370 тысяч коку! А траурные донесения с полей сражений все идут и идут… Судя по всему, скоро сёгун перестанет быть даже главой кланового союза».

Ёсинобу слишком хорошо понимал, что значит в такое время стать «великим полководцем, покорителем варваров»…

– Боюсь, что в истории я останусь только как мятежник, – сказал он как-то Хара Итиносин. Ёсинобу чувствовал, что сёгунат Токугава скоро падет. Но падет не естественным образом, как падает старое, пожившее дерево под порывом ветра. Это было бы нормально… Тогда бы он с удовольствием хотя бы на один день стал сёгуном для того, чтобы блеснуть в лучах славы династии Токугава. Но история учит, что власть никогда не падает, словно прогнившее дерево!

Ёсинобу вообще был присущ некий исторический подход к повседневным событиям. К тому же он родился в самурайском доме Мито, который дал Японии учение, проникнутое уважительным отношением к собственной истории, и это только укрепляло Ёсинобу в его выводах. Хотя взгляд на историю, который проповедовали в Мито, несколько противоречил рациональному складу ума Ёсинобу, но все же и его образ мыслей, и его понимание событий были в определенной степени основаны на своеобразном местном историзме.

А история учит, что одряхлевшая власть никогда не подходит к своему концу естественным путем. Откуда-то из-за горизонта вдруг появляются новые люди, которые втираются в доверие к императору, называют сторонников прежних порядков предателями, собирают по всей стране своих сторонников и обязательно развязывают войну. Согласившись стать сёгуном, Ёсинобу станет для них главной мишенью.

– Нет уж, пусть за это дело берется кто-нибудь другой! – заключил Ёсинобу.

Хара Итиносин, который очень ценил ум Ёсинобу, в знак согласия низко поклонился, не переставая, однако, размышлять о том, что Ёсинобу не так уж далек от того, чтобы согласиться стать сёгуном, и что он, несомненно, будет разочарован, если сёгуном станет кто-то другой (правда, подходящих кандидатов практически не было).

В действительности ни кто иной, как Хара сейчас тайно развернул бурную деятельность по выдвижению Ёсинобу в сёгуны и неоднократно беседовал об этом и с принцем Накагава, и с Сюнгаку. Удивительный человек был этот Хара: в Мито он слыл самым ярым сторонником «изгнания варваров», а, став помощником Ёсинобу, начал поддерживать открытие страны. Он долго убеждал Ёсинобу решительно расправиться в замке Цуруга провинции Этидзэн с самураем Такэда Коунсай и его соратниками (кстати говоря, бывшими своими товарищами) и его мнение оказалось решающим: их обезглавили. Наконец, в последнее время он вообще перестал следовать теории «почитания императора», считая ее принципы «более духовными, нежели политическими», и даже хвастливо заявлял: «Как бы не пыжились эти дворцовые щеголи, пока я жив – не позволю никому и пальцем тронуть бакуфу!»

Хара просто-таки переполняли таланты и способности. А что касается действий, то действовал он, исходя не из каких-то принципов и теорий, а из желания проверить, до каких пределов простираются его способности. Еще он обладал совершенно беспредельным честолюбием. Не удивительно, что сейчас именно Хара все свои силы бросил на то, чтобы сделать Ёсинобу сёгуном. Ведь если это произойдет, то он как министр бакуфу получит в управление всю страну! А Ёсинобу все сомневается, все думает, есть фугу [111] или не есть! Все яда боится! Хара считал, что он вполне мог бы оградить сёгунское место от ядовитых флюидов, хотя, конечно, это трудная задача, и ее решение потребует напряжения всех физических и духовных сил.

Иногда Хара казалось, что Ёсинобу тоже бьется над этой проблемой, что он озабочен ею не меньше, чем его вассал. Вот и сегодня после завтрака господин вызвал Итиносин и спросил его:

– А что если все-таки покончить с этим делом? – Он имел в виду «взять власть в свои руки». Этот вопрос не был окончательным итогом длительных размышлений. Скорее наоборот, он непроизвольно вырвался в ходе обдумывания нынешней ситуации (была у Ёсинобу такая манера, правда, только в беседах с самыми верными людьми).

– Да, похоже, другого пути нет! – спустя некоторое время произнес он таким тоном, как будто, наконец, принято окончательное решение.

Если представить себе власть дома Токугава в виде тигра, то этот грозный с виду зверь на самом деле уже мертв. Ну, пусть не совсем мертв, пусть пульс у него еще слышен, но восемь из десяти внутренних органов уже не работают… Оживить такого тигра – неимоверно трудная задача. Лучше уйти с дороги. Пусть власть подбирает императорский двор, клан Сацума – кто угодно… Да, загнанному в тупик не остается ничего иного, как думать быстрее… Где же выход?.. Пока кажется, что самое лучшее для Токугава – стать обыкновенными даймё…

– Хара, а Вы как думаете? – прервал свои размышления Ёсинобу.

– Мне кажется, что… – начал Итиносин и осекся. Несколько секунд он молча, затаив дыхание, смотрел на Ёсинобу, так что на лице вассала даже выступили капельки пота. – Осмелюсь заметить, что Ваше Превосходительство иногда изволит смотреть весьма далеко… – снова начал Итиносин, тщательно подыскивая нужные выражения. Иными словами, вассал указывал господину на то, что в политике в цене определенная близорукость. – Ведь Вы сами принадлежите с досточтимому дому Токугава, – продолжал вассал, – а изволите смотреть на будущность власти токугавской отстраненно и холодно, словно лежит она на кухонной доске истории, словно Вы – неумеха-повар какой, либо ученый мудрец, которому положено смотреть на вещи безучастно. Разве так можно? Ныне ли, когда Вашему Превосходительству представилась возможность стать сёгуном, произносить слова о том, что это Вас не касается?

И, как подлинный самурай из Мито, с чувством добавил:

– И потом недаром говорят, что несчастья должны оставаться за ширмой! – Под ширмой в данном случае имелся в виду занавес, из-за которого говорил государь. Иными словами, всякий господин должен быть крайне осмотрительным и не рассуждать о своих бедах даже в присутствии самых близких вассалов, иначе слова его посеют смуту. – Поэтому с посторонними о таких вещах лучше не говорить! – заключил Итиносин.

– Вот как? – Ёсинобу провел рукой по лицу и рассеянно кивнул. Его самого начинали беспокоить такие оплошности. Наверное, для политика он действительно был слишком откровенен. Сколько раз говорил себе: «Держи рот на замке!» – и все равно при встрече с какой-нибудь бестолочью все выбалтывал. А потом его слова разносились по всей стране, плодя недоразумения и создавая ему новых врагов…

Ёсинобу встал и, шурша шелковыми хакама, перешел в другой кабинет, где его все еще ждал Сюнгаку. Он хорошо знал, зачем пришел Мацудайра: будет и в третий, и в четвертый раз предлагать ему стать сёгуном.

Ёсинобу разместился на почетном месте, гость – поодаль. Повисло долгое молчание. Наконец, Сюнгаку слегка придвинулся к Ёсинобу, затем своим высоким, «птичьим» голосом извинился за то, что он, вопреки приличиям, сразу переходит к делу и осведомился, не принял ли господин окончательного решения.