Чтение онлайн

– Кто вербует в оторванных воеводствах?

– Копець и Вышковский. Скоро увидишь их тут. Как с ними сообщаться, знает Гросмани в Вильно. Есть у тебя кто-нибудь опытный для вербовки?

– Приехал капитан Качановский. Спит сейчас у меня на квартире.

– Знаю его, добрый вояка, умеет драться и знает, где раки зимуют. Заговаривает зубы и мягко стелет, не хуже, чем сам князь "Пане Коханку". Только авансы давай ему не слишком щедро, игрок он азартный и гуляка.

– Мне наказано, чтобы я давал ему под расписку и по счету на каждого человека и лошадь.

– Он самого черта сумеет вокруг пальца обкрутить. Гуляка, повеса, картежник, но и настоящая солдатская душа. Передай ему от меня привет. Да, ты не познакомился на балу с князем Цициановым?

– Впервые слышу эту фамилию.

– Все время сопровождал красавицу камергершу.

– Низкий рябой и как бы с заплесневелыми глазами? Помню.

– Тебе надо с ним познакомиться. Он почти домашний человек у камергерши.

– Нога моя никогда не переступит ее порога, - с жаром выпалил Заремба.

– Это необходимо для дела!
– услышал он строгий голос.

Ужас отразился в его глазах. Через минуту, однако, он ответил с мужеством:

– Слушаюсь приказа.

– План действий получишь потом. Думаю, что при содействии камергерши ты войдешь с ним в более близкие отношения. Она твоя родственница?

– И бывшая невеста, - выдавил из себя Север, словно сгусток запекшейся крови из раны.

Ясинский понял трудность его положения, не взял, однако, назад своего приказа.

– Тем скорее ты с ней сговоришься. Ты у нее на хорошем счету. Я слышал вчера, как она жаловалась на тебя Воине.

– Воина с нами?
– попробовал было прервать неприятную тему Заремба.

– Пока еще нет. Постарайся его раскусить и привлечь. Это человек очень ценный.

– Для сочинения каламбуров и сплетни!
– злобно буркнул Север.

– Нам не приходится брезгать и этим оружием. Острый язык проникает дальше, чем пуля. Мне пора уже уходить. Когда-нибудь вечерком постараюсь попасть к тебе на квартиру, поговорим тогда подробнее. Здесь не безопасно!

Ясинский покосился на какого-то субъекта в черном кафтане, который, казалось, старался подслушать их.

– Ты прямо из Парижа?
– прошептал он еще тише.

– Заезжал только в Лейпциг и Дрезден.

– Что, революция в самом деле так страшна, как о ней пишут?

– Как всякая расплата, месть и убийство. Но в то же время как неизбежность.

– И ты думаешь...

Ясинский наблюдал за подслушивавшим.

– Что и в Польше топору палача должно быть немало работы.

– Расскажешь мне в другой раз подробнее.

Ясинский встал, чтобы уходить.

– Да, - вспомнил он, - к тебе явится кто-то и покажет знак, - отнесись к нему с доверием. Он в курсе наших почт и сообщений с командами. Не забудь о Цицианове!

Заремба сидел, все еще ошеломленный странным приказом.

"Приказ, - надо повиноваться!
– решил он наконец просто, по-солдатски. Почувствовал сразу глубокое облегчение, под которым гнездилась тихая, скрытая радость.
– Это тот, о котором сплетничали те дамы! Почти домашний человек у нее! Друг сердца!
– размышлял он, но уже нахмурив лоб и с жалом в груди.
– И мне приказывают познакомиться с ним. Ну что ж! Буду рад знакомству! Может быть, смогу отплатить ему дружбой за дружбу! Пусть так", - продолжал он размышлять, строя наперед какие-то смутные планы мести.

За этими размышлениями не заметил, как окончилась обедня. Очнулся, лишь когда смолк орган и поднялся шум расставляемых перед большим алтарем стульев. Слышно было, как подъезжают к крыльцу костела экипажи, как шуршат между скамьями шелковые платья. Ливрейные лакеи, отгоняя толпящихся зевак, покрывали ковриками сиденья, несли подушки, шали и молитвенники. Какие-то разряженные дамы и господа занимали места у алтаря, в креслах, расставленных полукругом, точно в театре. Блестели стекла лорнетов, сановные богомольцы угощали друг друга табаком и конфетами, аромат духов распространялся, словно из паникадил. Какой-то смуглый красивый монах выставлял напоказ свои белые зубы, подставляя дамам кропильницу и побрякивая кружкой с монетами. В костеле создавалась ассамблея, пересыпанная французским щебетом и сдержанными, скрытыми за веерами улыбками. Немного стихло, когда епископ Скаршевский вышел служить обедню. Легкие словечки, однако, не перестали порхать в воздухе и не погасли задорные взгляды подведенных глаз. Ливрейные лакеи, столпившись у входа, тоже давали волю языкам, отпуская неприличные замечания по адресу заполнявших паперть нищих и перекидываясь такими шуточками, что то и дело какое-нибудь крепкое словечко долетало до знатных молящихся у алтаря.

Заремба, улучив подходящую минуту, встал со своей скамьи и хотел было уйти к себе через монастырь, но в первой же галерее его поджидал настоятель и чуть не силой затащил к себе в келью.

– На одну минуточку, золотой мой ангел, - уговаривал он Зарембу, обнимая его за талию.
– Присядь, дорогой! Юзеф, подай стул! На чем же вы порешили?

Заремба не мог, однако, ответить ни слова, так как в просторной сводчатой келье поднялся неописуемый крик, писк и трепыханье крыльями. Всполошились целые стаи канареек, дроздов, зябликов, жаворонков, запорхали над головами настоятеля с радостным щебетом, садясь ему на голову, на плечи, всюду, где только могли найти опору.

– Цыц, мелюзга! Тише!
– прикрикнул настоятель, отгоняя красным носовым платком назойливую птичью ватагу, чем вызвал еще больший крик и суматоху. Чего только не натерпишься с этой шушерой, - плодится так, что боже упаси!
– жаловался он, вытирая потное, жирное лицо.
– Замолчать, пострелята! Успокой их там!
– обратился он к кругленькому полнощекому "братцу".

В комнате раздалось зловещее карканье, так удачно подделанное, что Заремба оглянулся, а птицы точно сквозь землю провалились.

– Вот так напугал их!
– захохотал настоятель, опускаясь в глубокое кресло перед дымящейся миской, наполненной пивной похлебкой, густо забеленной сметаной.
– Не выпьешь ли, сударик, кофейку? Или, может быть, по-солдатски - рюмочку и закусить ветчинкой? Ублажи старика, ангел ты мой золотой! Божьими молитвами есть еще маленький запасик. Юзеф, сбегай-ка к буфетчику, разиня, мигом... Правда, сегодня пятница...

– Спасибо, но товарищи ждут меня с завтраком.

– Храпят еще, так что на улице слышно, - вставил монашек, пряча лицо за спину настоятеля.

– Пана Гласко я давно знаю - славный как будто бы малый. Только безбожник большой и на девичью честь лаком, как кот на сало. Сдается мне...

– Друг Прозора и всей душой предан отчизне...

– Правда, так и отдает от него какой-то сенаторской важностью. Это верно. Не нужно ли вам там чего-нибудь на квартире? Прикажу выдать, чтоб вы не жаловались на бернардинов, что, мол, вас голодать заставили. Гм! Друг пана генерала!
– бормотал он, громко прихлебывая из миски и косясь на вскочившего на стол дрозда, который, подкрадываясь, метил клювом на кусочки сыра, плававшего по верху похлебки.