Чтение онлайн

– Когда же начнется?.. Ах ты, пострел!
– прикрикнул он на птицу, улетевшую с сыром в клюве, и погрозил ложкой дрозду.

– Это знает только Совет, - тихо ответил Заремба, поглядывая недоверчиво на "братца", причмокивавшего спугнутым птицам.

– Чего пялишь буркалы, точно кот на горячей золе?
– крикнул на "братца" настоятель.
– Принеси воды птицам!

Когда же "братец" вышел, он проговорил:

– Это у меня человек верный. Хотя безопаснее о таких планах не говорить и при самых надежных. Не буду у тебя выпытывать, дорогой. Моя служба отчизне в том, чтоб слушать и делать по приказу. Хочу тебе теперь, ангел мой золотой, дать человека, который, по моему разумению, может пригодиться. С виду ничего особенного, - обыкновенный бернардинец, но на деле человек-золото. Голова смекалистая, языки знает, в военном деле тоже толк понимает. А охоч и способен на всякое дело. Верно, любит иной раз тянуть из графинчика, но при всем том совсем не ленив ни к труду, ни к службе божией.

– А умеет ли хранить, что нужно, в тайне?

– Голову за него отдам.

– Если так, я буду рад с ним познакомиться.

– Юзеф!.. Настоящая жемчужина!.. Где же этот разиня? Юзеф!

Вбежал перепуганный монашек и смиренно остановился за настоятельским креслом.

– Где ты валандался? Попроси-ка отца Серафима.

"Братец" по дороге шаловливо дунул несколько раз в клетки, расставленные вдоль стены на длинных столах. Опять поднялся изрядный крик и писк.

– Наказание божие с этими послушниками! Все им шутки в голове, а к работе и молитвеннику палкой не загонишь, - проговорил настоятель и, насыпав на стол длинную горку из зерен и хлебных крошек, засвистал протяжно.

Птицы тихонько спустились на края стола, паря в воздухе и трепыхая крылышками.

– Не трогать! Ждать! Смирно!
– покрикивал настоятель, отходя от стола.

Птицы жались друг к другу, образовывая шеренгу, все клювы поднялись точно на изготовку.

– Вперед! Шагом! Шагом! Стой! Целься! Пли!
– прогремела команда, по которой вся стайка бросилась на зерна в стройном порядке и принялась дружно клевать.

Настоятель, весь красный от смеха, обтирал потное лицо и, расхаживая вокруг стола, гладил по крылышкам, целовал и ласкал некоторых пташек, не переставая ни на минуту ворчать, журить и грозить носовым платком.

– Не спешить, братцы, не торопиться! Еда не убежит! Подавишься, невежа, что тогда? Опять с то бой буду возиться, лечить? Эй ты, там, пан Дроздович, не жми других, а то получишь порку! А ты что, панна Жаворонкова? Что ты такая осовелая? Или мамаша тебя высекла? Погоди, дам тебе отдельно! Дружно, братишки! Эй там, пани Зябликова, почтеннейшая, нечего там робронами фуфыриться! Ах ты, пострел!
– прикрикнул он опять на дрозда. Сыр у меня слопал, так других не объедай! Господи, какие эти пострелята лакомки, сутяги жадные! Совсем что твои людишки! Ангел ты мой золотой, обернулся он к Зарембе, - только ты надо мной не смейся.

– Удивляюсь дисциплине этой ватаги. Не мало тут труда положено. А что касается отца Серафима, так нельзя ли его сделать сборщиком денег?

– Хоть сейчас же, ангел ты мой золотой.

– Но так, чтобы он мог разъезжать по всему краю...

– Превосходная мысль! Как раз по нему такая работа. Разрешение я выхлопочу у начальника провинции, а пока что бери его, сударик, как своего человека. Напоминаю только, что это не простой не отесанный бернардинский серячок.

– А откуда он, не из мещан ли?

– Много об этом говорить! Порекомендую заглянуть еще в костел, потому что епископ, наверно, кончает уже обедню. Во веки веков! Аминь!
– бросил он машинально в ответ на скрип открываемой двери.
– А вот и отец Серафим! Теперь смирно! В гнезда, братишки! Марш!
– скомандовал он, размахивая платком. И сразу вся крылатая братия разлетелась по клеткам.

– Юзеф, гляди-ка, как перепачкали стол шельмы, боже упаси!

– Кто растит птиц для сладких рулад, тот должен быть и помету их рад, - проговорил негромко отец Серафим.

– Ангел ты мой золотой, каждый шут в своем наряде!
– ответил хмуро настоятель.

Заремба с любопытством смотрел на смиренное лицо монаха и после ухода настоятеля подошел к нему с протянутой рукой.

– Ксендз-настоятель очень рекомендовал мне вас, отче.

– Я уже знаю, в чем дело. Давно мне хочется подышать свежим воздухом! Охотно пойду под команду, - проговорил он быстро, поднимая на Зарембу голубые проницательные глаза.

Он был ужасно худ, и на вид можно было ему дать лет пятьдесят и с таким же успехом тридцать. Ходил сгорбившись, и ряса висела на нем, как на вешалке. Голова у него была короткая, угловатая, обросшая рыжеватыми щетинистыми волосами, лоб высокий, удивительно белый, большой нос хищно загнут книзу, рот от уха до уха, нижняя челюсть выдавалась вперед, и все лицо было густо испещрено коричневыми веснушками.

– Загляните, отец, ко мне на квартиру, мы поговорим.

В ответ монах показал перстень и прошептал условные слова.

– Как я рад, брат и товарищ!
– проговорил Заремба, горячо пожимая ему руку.

– Пан Солтан был моим крестным отцом...

– Настоятель знает это?

– Я ему не докладывал, - жаль бальзама на капусту и розового масла на сапоги, - ответил монах многозначительно.

– Хороший он человек и очень предан делу.

– Кто чей хлеб ест, того и песни поет. Провожу вас.

– Отчего это вы приседаете на одну ногу, отче!

– Это после пыток приятные сувениры!
– усмехнулся монах, блеснув зубами.

Заремба посмотрел на него с недоверием.

– Когда-нибудь расскажу и об этом, - буркнул тот, выводя его в коридор.

Некоторое время шли молча. Заремба оглядывал его с любопытством.

– Итак, значит, жду вас, отче, сегодня к ужину. Будет нам удобнее.

– Спасибо за грузди, у меня дома рыжиков много. Приду, когда выдастся время.

Он потянул носом и повернул в трапезную на общую трапезу...

– Чудной какой-то человек, - пробормотал про себя Север ему вслед и, вернувшись к своим мыслям в связи с поручением Ясинского, свернул налево, в монастырский сад, расположенный на краю холма, круто спускавшегося к Неману.

День был жаркий, и солнце уже припекало, хотя не было еще девяти. Небо высилось без единой тучки, чистая его лазурь отливала, словно атласное покрывало, ласточки неугомонно порхали с пронзительным щебетом.

Север с наслаждением утонул в тени, так как сад был старый, с развесистыми деревьями; над блеклой травой серели ряды шершавых, потрескавшихся стволов, резко выделялись желтые бухточки одуванчиков, и играли ослепительные блики солнца. Под ветвями веяло прохладой и царила трепетная тишина; отдаленные звуки органа переливались в сладостную мелодию пчел и насекомых, жужжавших без устали. Время от времени с Немана доносились протяжные окрики плотовщиков или чьи-нибудь сердитые бранные голоса.

Торжественный благовест колоколов доносился со стороны города. Воробьиные стаи с громким шумом порхали с вишневых деревьев и улетали на крышу.

Заремба, проблуждав немного по заросшим тропинкам, набрел наконец на широкую аллею, ведшую по гребню холма к монастырским постройкам. Макушки монастыря приходились с ней на одном уровне. Аллея была усыпана желтым песком и усажена четверным шпалером низко подстриженных самшитов, из-за которых выглядывали в изобилии цветы: георгины свешивали свои тяжелые, остро-лепестные, разноцветные головки, кокетливо глядели нарядные мальвы, благоухали розы и левкои, маки стреляли ввысь белоснежными цветами, и низко, точно пугливо, кустились настурции и ноготки. Приземистые, развесистые деревья стлали пронизанные солнцем тени на мелкий гравий аллеи; кое-где широкие ветви, обремененные краснеющими уже яблоками, преграждали дорогу, словно протянутые с угощением руки, или зрелые вишни манили глаз и уста.