Чтение онлайн

– Ужасно скучное и к тому же неостроумное!
– решил один из братьев Кротовских.

– Вы в самом деле восхваляете гарем?
– приставала княжна Четвертынская.

– Я люблю привилегии, которые могу поддерживать хлыстом и лаской! иронизировал Север, пуская в ход уже, по своему обыкновению, такие ракеты каламбуров и злых острот, что все кругом хохотали, несмотря на прозрачно скрытые в них колкости.

Иза, приблизившись к Северу, шепнула ему:

– Я бы хотела уехать поскорее и незаметно.

– Жду твоего мановения!

Когда она отошла, он подозвал Сташека, который что-то слишком усердно хозяйничал у зеленого фургона, где находились запасы, привезенные офицерами.

– Скажи Мацюсю, чтобы был готов каждую минуту!

– А ведь еще, пан поручик...
– он посмотрел с горестью на бочонки, должна быть иллюминация... еще...

Язык у него уже заплетался, но, встретив нахмуренный взгляд, он вытянулся в струнку, повернулся на каблуках и ушел послушным солдатским шагом.

Северу хотелось отколоться от общей компании, но то и дело его брали в плен разные группы и ему приходилось разговаривать, сыпать комплиментами, пожимать чьи-то руки и пить, несмотря на то что ему надоели все эти забавы, раздражали разомлевшие дамы, а Сиверсовы офицеры, бойкие, утрированно галантные перед дамами и слишком свысока любезные к мужчинам, выводили его из себя. Под конец он уже нарочно бросал им едкие, оскорбительные словечки. Толкал локтями, при первом же проявлении с их стороны раздражения клал вызывающе руку на рукоять сабли. Особенно неприятно ему было смотреть на Блюма, не отступавшего ни на шаг от Терени, но и тот, несмотря на явные придирки и намеки, не дал вывести себя из равновесия, принимая их со снисходительной улыбкой. В конце концов Север оставил их в покое, покоряясь страстным взглядам Изы, которая как будто бдительно следила за ним, с неподражаемой нежностью, мастерски разыгрывая при этом восторг и любовь, оказываясь поминутно на его пути, поминутно бросая на него любовные взгляды, обрывки слов, дышащих жаром и бросаемых мимоходом, рукопожатия, прикосновение благоухающих кудрей или даря его вниманием столь заметным, что кругом подымался общий шепот и кавалеры, возлагавшие свои надежды на наследие Цицианова, бросали на него ревнивые взгляды. Минутами это доставляло ему даже удовольствие, и он торжествующе обводил глазами лица соперников, чаще же принимал эти знаки внимания с неудовольствием и тревогой.

"Манит меня, как ребенка фигой!"

Не успел он подумать, как она очутилась перед ним.

– Сейчас будут какие-то сюрпризы, а потом мы убежим. Ты молчишь?

– Молюсь на тебя!
– с трудом произнес он лживый, затасканный комплимент.

– В моем сердце - храм для тебя!
– повеял на него ее шепот, с которым она удалилась.

"Скорее заезжий дом, где останавливается всякий, кто захочет!" мелькнуло у него в уме, и тут же он подумал: "Откуда во мне эта странная злоба и раздражение?"

Но мысль его прервал появившийся в двух шагах от него Новаковский. Рядом с ним шел какой-то субъект с бочкообразным животом и лицом, лоснящимся, как миска топленого масла. Одет он был в полотняный балахон, подпоясанный простым ремнем, на котором висела сабля в черных железных ножнах. Выражение лица у этого шляхтича позволяло угадать в нем бывалого человека, завсегдатая сеймов и пьяницу. Увидав, однако, дам, он снял с головы потертую шляпу, провел рукой по мохнатым усам и стал раскланиваться во все стороны. Стройный паренек в темно-синем жупанчике, с лицом херувима, сопровождал его, не отставая.

Новаковский шепнул что-то Блюму, и тот вежливо подошел к незнакомцу.

– Просим в нашу компанию, вместе поужинать!

– А с кем имею честь? Меня зовут Кулеша. Сын ливского стольника. А это - мой сын.

– Садитесь, сударь, без церемоний!
– приглашал слегка возбужденным тоном Новаковский.

Пришлось, однако, представить его участникам пикника и дамам. Он чмокал всех по очереди в ручку, вплоть до горничных, только те разбежались во все стороны.

– Нещипаные птахи всегда пугливы. Ясь, поцелуй ручки девчатам!

Ясь, покраснев, как пион, казалось, вот-вот разревется от смущенья, но под строгим оком родителя вынужден был целовать; дамы взяли его на свою половину и, любуясь его красотой, стали кормить его конфетами, как птичку, гладить, а в конце концов и нежно целовать.

– Вы должны нас догнать!
– смеялся Блюм, наливая Кулеше огромный кубок.

– По плодам их познаете их.

Кулеша чмокнул языком о небо, точно кто хлопнул бичом, и осушил кубок.

– Малые пичужки - пустые штучки! Не с такими случалось иметь дело. Могу высушить этот бочонок до последней капли не отрываясь, - указал он на ведерный бочонок, поставленный на козлы.

– В нем целых пять гарнцев!

Кулеша взял бочонок за оба конца и взвесил в руках.

– Выпьете?
– вскричал даже Воина с удивлением.
– Одним духом?

– В больших делах достаточно пожелать, а кто пожелает - тот свершит, проговорил он хвастливо, уснащая свою речь латынью.

– Латынь безупречная, живот - как у бернардина, а все же бьюсь об заклад, что вам не осилить.

– Держу, что выпью!
– протянул тот руку, лукаво подмигивая припухшими глазками.

– Двадцать пять дукатов, что - нет!
– горячился Воина.

– А я ставлю за него!
– воскликнул фон Блюм, скорый на всякий азарт.

– Я тоже! Я тоже!
– раздалось несколько голосов.

Все окружили его, сбежались даже дамы, расспрашивая с любопытством, что случилось.

– Деньги на бочку, господа!
– крикнул Воина, высыпая в чью-то шапку свои дукаты.

Его примеру последовали остальные, и через минуту собралось с полсотни червонцев.

– Принимаете заклад? В шапке пятьдесят червонных!

– Принимаю, ради денег чего не сделаешь!
– проговорил он с серьезным видом по-латыни.

– Выдуешь - твои дукаты; нет - всыплем тебе пятьдесят горячих. Таков уговор!
– заявил категорически Новаковский.

– Ладно, только пороть на ковре. Шляхтич я, как и вы все, вельможные...

– Ладно! Принимайтесь за дело! А на ковре, так уж конечно!
– раздались возгласы.

Кулеша отвернулся, чтобы расстегнуть пояс и шаровары, саблю воткнул в землю, повесил на нее шапку и, усевшись на траве, велел подложить себе под лопатки свернутый в трубку коврик.

– Эй, мужичье, выбивай пробку!
– крикнул он прислуге.

Сташек ловко выбил пробку и подвинул бочонок. Кулеша перекрестился, схватил бочонок за уторы и, подняв его надо ртом, откинулся слегка назад и стал тянуть вино.

Кругом все стихло, даже музыка смолкла; все сбежались посмотреть на такое зрелище и впились в шляхтича глазами, а он пил и пил, работая лишь вовсю кадыком и отдуваясь, откидывался все больше и больше назад, пока не уткнулся спиной в свернутый коврик, и продолжал тянуть, но все медленнее и медленнее. Глаза уже выкатывались у него на лоб, обильный пот заливал посиневшее лицо, жилы на шее вздувались, как веревки, а живот разбухал с поразительной быстротой. Зрелище из потешного становилось до того отвратительным, что дамы разбежались, молодые же люди с беспокойством ждали конца. Кулеша допил последнюю каплю, отбросил бочонок и пробормотал: