Чтение онлайн

Истинный христианин живёт, чтобы искупить свой грех, грех отречения от Бога, совершённый перед началом всех времён, когда он был ангелом. Его душа – это душа падшего ангела, странствующая уже по многим телам, словно по меняющимся клеткам. Когда эта человеческая жизнь, наконец, завершится, он снова возвратится на свою небесную родину и навсегда оставит позади земную юдоль. Возвращение на небо и освобождение от мира – конечная цель всех желаний. Скитания из тела в тело бесконечны, и только Совершенные не нуждаются больше в странствиях, их души на небе ожидают Судного дня, когда будут определены судьбы добра и зла.

В какое тело войдёт душа в следующем существовании, зависит от её нынешнего поведения: добрый в следующий раз будет королём или князем, злой станет лошадью, коровой, ослом или даже змеёй. Совершенному даровано право рассказывать верующим об их предыдущем существовании, например, в виде лошади. Даже потерянную подкову они находят ржавой на том же месте.

Многие души, не достигшие совершенства, могут сменить более сотни тел. Почему измученные души снова и снова вселяются в новые тела? Как только они выходят из мертвецов, их поджидают воздушные черти и так мучают, что они поспешно ищут укрытия в следующем свободном теле, и если бы душа должна была бежать при этом под сильным дождём от Массилии до Тулузы, даже три капли не попали бы на неё! Эти воздушные черти, мучители своих собратьев, принадлежат к особому классу падших ангелов.

Будут ли спасены все падшие ангелы? После того как число ангелов, вернувшихся домой, достигнет некоего предела, ничто на свете не будет больше меняться; ангелы, погрязшие во зле, будут странствовать в вечной бессмысленной циркуляции по всё новым и новым телам; это и будет адом.

А вот Совершенный сразу после смерти попадёт в полноту небесного сияния. Он быстро пролетит сквозь огонь, который в девять раз жарче земного. Восемнадцать ангелов будут сопровождать Совершенного в его триумфальном шествии на небо; на каждом из семи небес он проведёт один день. В небе истинных христиан зелёные пастбища и луга, певчие птицы, там нет ни жажды и голода, ни жары и холода. В небе на Совершенных снова наденут короны и одежды, оставленные ими при падении; они снова поднимутся на свои троны, и всё будет так же, как было перед началом истории. Земля же превратится в ад.

Для Совершенного, которому известно, что его душа есть падшая душа ангела, может быть только один-единственный грех – отречение ангелов от Бога. Верующие разделяются на две группы, без всяких переходных состояний; либо ангел, либо дьявол. Всех благих ждёт вознаграждение Христа и князя Апостолов, всех злодеев – наказание Иуды.

Раскаяние бессмысленно. Милость – это то же самое, что предопределение. Поведение каждого показывает, избран ли он; поэтому верят делам. В том, кто не делает добра, его нет.

Плотская связь даже в супружестве – завет дьявола; если при этом зачинаются дети, то рождаются только новые подданные Сатаны; в теле беременной женщины живёт сам дьявол. Любой брак – распутство, даже ещё хуже, так как он принимается обществом. Деторождение является не меньшим преступлением, чем наслаждение.

Крещение отвергается, ведь священники грешны и aqua corrupta [194] ничего не может изменить, все дети прокляты и на том свете будут наказаны как разбойники и убийцы: они от Сатаны. Только Утешение может спасти человека.

Крест не почитается, ведь он является свидетельством победы Сатаны над Христом.

Почитание святых – пустое поклонение мёртвым костям.

Нельзя клясться, ибо это Сатана, бог Ветхого Завета, изобрёл клятву.

Нельзя убивать тех животных, по телам которых могут странствовать падшие ангелы, то есть четвероногих и птиц. Напротив, без лишних слов можно уничтожать насекомых, рыб и блох; это животные Сатаны, кроме того, змей, мышей, жаб, лягушек и ящериц, ибо они – спутники зла.

Нельзя убивать людей, смертная казнь есть убийство. Исполнение приговора и наказание преступника – дело Бога, а не папы или императора. Тот, кто взялся за меч либо другое оружие – проклят.

Ростовщичество недопустимо, ведь процент был изобретён Пилатом, у которого было только двадцать девять, а не тридцать серебряников, и вместо недостающего до вознаграждения серебряника он пообещал Иуде два.

Католические молитвы – бессмысленное бормотание, ведь баран блеет, потому что не может говорить, таковы капелланы, эти canes belantes. [195]

Мы – истинные христиане, а католическая церковь – вылитая великая блудница Апокалипсиса. В нашей церкви нет грешников – лишь священники с чистыми руками, могущие и других сделать чистыми; католические же священники являются грешниками, а их церковь – «О церковь римская, руки твои запятнаны кровью мучеников!» Истинная церковь должна быть бедной, а католические священники носят золотые кольца, отделанные драгоценными камнями; они правят народом и проклинают благочестивых. Это синагога Сатаны, церковь недоброжелателей, церковь злобных, и только церковь бедняков может спасти человека.

Де Кастр замолк, и в комнате воцарилась тишина. Скверная тишина. Когда епископ говорил, даже мне иногда становилось страшно. Казалось, что Божья кара за гордые и богохульные слова настигнет его немедленно, и епископ будет испепелён или онемеет, покроется страшными язвами или задохнётся. Но ничего подобного не произошло, де Кастр закончил речь, поклонился судьям и монахам, а потом вернулся на своё место.

Граф и его супруга выслушали епископа с заметным интересом, Фулькон морщился, но при графе не осмеливался высказать недовольство. А вот в стане Доминика кипели страсти. Монахи бледнели, краснели, иногда в показном ужасе затыкали себе уши и размазывали по лицам несуществующие слёзы. Доминик только горестно покачивал головой, но становился всё бледнее и бледнее, а на щеках проступали красные пятна, как у чахоточного больного.

Получив, в свою очередь, разрешение говорить, он положил на аналой слева книгу в деревянном переплёте, а справа – табличку с пометками. Затем он снял с пояса чётки и заговорил. Я заметил, что переходя от тезиса к тезису, он отпускает очередную бусинку и берётся за следующую. Наверное, чётки помогали Доминику излагать заранее подготовленную речь в нужной последовательности. Следует отдать ему должное, говорил Доминик красиво и убедительно. Я не привожу здесь его речь потому, что она не содержала ничего нового, это были обычные догмы церкви западного обряда.

Если аргументы де Кастра были похожи на безупречные в своей простоте арки, поддерживающие храмовый свод, то речь Доминика напоминала тонкую и изящную резьбу, которая восхищает своей изысканностью, но, в сущности, бесполезна. Понимая, что ему нечем убедить судей, он налегал на чувства, и в конце речи довёл одного из сопровождавших его монахов до умилённых слёз.

Когда Доминик, с трудом переводя дыхание, закончил, граф Раймунд встал и деревянным голосом сказал:

– Теперь судьи должны вынести свой приговор. Говори ты, Элеонора.

– Ах, господин мой, сей вопрос слишком сложен для женского ума, – жеманно прозвучал её голос. – Прости, но у меня не сложилось определённого мнения, и я не отважусь встать на ту или другую сторону.

Граф дёрнул уголком рта.

– Ты, Фулькон!

Епископ Тулузский вскочил:

– Ересь! Всё, что бесстыдно изблевал здесь этот лжесвященник…

Граф остановил его досадливым движением руки.

– Твоё мнение понятно. Сядь и перестань браниться, ты не на турнире трубадуров. Не забывай это.