Чтение онлайн

После взятия Каркассона в их стане начались раздоры и неурядицы.

После того, как аббат Сито поставил Монфора командовать войском, герцог Бургундский, граф Неверский и многие другие сеньоры сочли себя оскорблёнными, узрев своим начальником свежеиспечённого худородного графа. Они объявили, что их карантен окончен, поэтому сеньоры оставляют лагерь и уводят свои отряды. Монфор с трудом упросил остаться ещё на некоторое время лишь бургундского герцога. С одной стороны, силы крестоносцев значительно уменьшились; но с другой – войско выиграло в единодушии. Герцог Бургундский поступил великодушно и благородно, скрепя сердце признав начальство Монфора. Но и Монфор почтительно прислушивался к советам опытного полководца, которые отличались благоразумием и знанием всех обстоятельств. Но вскоре лагерь покинул и он, таким образом, граф остался один. Он избрал свой столицей Каркассон и, не обладая крупными силами, стал беспокоить нападениями мелкие и слабо укреплённые замки. В отсутствие Монфора гарнизоном крепости командовала его супруга, Алиса де Монморанси. По дороге Монфор встречал пустые села и покинутые замки, поскольку его войско наводило на людей смертельный страх. Вдобавок, он взял обыкновение опустошать страну, сжигая селения, вырубая сады и виноградники, вытаптывая поля.

Напуганные грозящим разорением и голодом, жители Кастра и Ломбера прислали к Монфору послов с изъявлением покорности. Он принял её на весьма мягких условиях, потребовав лишь выдачи Совершенных. Граф оставил в Кастре небольшой гарнизон, а в Ломбер даже и не заехал, приняв покорность города на словах. Вскоре Монфору покорились Мирпуа, Памьер и Савердюн.

Вскоре, однако, оказалось, что недавно покорённые замки отлагаются от него, а католические гарнизоны или спасаются бегством или гибнут под мечами лангедокских отрядов. Началась игра в кошки-мышки. В короткое время Монфор потерял сорок замков.

Граф со своим войском метался по стране, пытаясь сохранить завоёванное, но тут его настигла весть о том, де Контр, назначенный комендантом Безье, изменил. Говорят, что Монфор доверял ему как себе, поэтому чёрная весть привела его в ярость, и граф поклялся всем святым отомстить изменнику.

Не знаю, что стало толчком к измене, но рассказывают, что было это так. Однажды Монфор отправил де Контра в рейд. Дорога шла через замок Пюисергье, занятый крестоносным отрядом. Де Контр, въехав в замок со своей небольшой свитой, внезапно захватил этот отряд в плен. Узнав об этом, жители, ненавидевшие северян, восстали. Рыцари Монфора сдались на том условии, что им будет сохранена жизнь. Де Контр сдержал слово, но по-своему: он сохранил жизнь двум самым важным пленникам, но приказал обрезать им уши, нос и верхнюю губу. Потом, раздев до исподнего, отпустил изуродованных рыцарей. Было уже холодно, и один из них по пути замёрз, а другой, едва живой, на своё счастье повстречался с нищим, который и привёл его в Каркассон. Остальных же пленников де Контр приказал убить, а трупы сбросить в замковый ров. Узнав об этом, Монфор поспешил к Пюисергье, но де Контр уже покинул замок и, по слухам, укрылся в замке Терм.

Тогда Монфор бросился в Безье и увидел, что его боевые машины сожжены, склады уничтожены, а караулы перерезаны. Но это уже было делом рук местных жителей, которые после ухода де Контра восстали, вооружились и отомстили за свои страдания.

То ли измена де Контра так подействовала на графа, то ли верх взяло присущее ему зверство, только война стала особенно отвратительной. Так, овладев городком Бром, Монфор приказал изувечить более ста человек, которым обрезали носы и выкололи по одному глазу, чтобы калеки смогли всё же добраться до своих. Вид этих несчастных вызвал в Лангедоке такую бурю горя и ярости, что примирение стало невозможным. Началась война на уничтожение.

Де Кастр пододвинул табурет, сел напротив меня и, помолчав, спросил:

– Как ты думаешь, почему де Контр изменил своему военному вождю?

– Один Господь точно знает это… – пожал я плечами. – Мы, целители, едва умеем излечивать тело, а душевные недуги нам и вовсе неподвластны.

– Ты хочешь сказать, что он безумен? – прищурился епископ. – Но крестоносец ведёт себя как разумный человек, да и люди из его отряда не стали бы подчиняться сумасшедшему.

– Я мог бы ответить, что безумцы – это вовсе не обязательно буйно помешанные, которых держат на цепи. Люди с душевными изъянами часто бывают своеобразно логичны, и их безумие проявляется только в определённых условиях. Во всех прочих случаях они выглядят абсолютно нормальными. Я не думаю, что де Контр помешался. Скорее, он человек, душа которого в клочья изорвана совестью. Мы беседовали в лагере под Каркассоном. Де Контр полагает, что он проклят.

– Проклят? Почему? – удивился епископ.

– Ну, потому, что Крестовые походы, в которых он принимал участие, неизменно приводили не к сражениям с маврами, а к избиению христиан. В Заре его руки не были запятнаны христианской кровью, но взятие Константинополя – другое дело. Де Контр надеялся очиститься от этого греха, приняв крест по зову папы Иннокентия, но оказался в Безье, а там было вырезано всё местное население, причём опять-таки христианское.

– Допустим, что это так, – сказал де Кастр, – но я всё равно не понимаю. Если крестоносец считает, что его руки запятнаны невинной кровью, не разумнее ли вложить меч в ножны? Получается, что он продолжает убивать, только уже на другой стороне. В чём же различие?

– Де Контр – человек войны. Он вырос с мечом в руке, и ничего другого в жизни не умеет. Монах не может пересилить себя и взять в руки оружие, а крестоносец не может отказаться от него.

– Значит ли это, что де Контр может стать нашим союзником? – спросил епископ.

– Не знаю… А кому принадлежит замок Терм? Почему он выбрал именно его для укрытия?

– Хозяин Терма – старый барон Раймонд, человек строптивый и отважный. Он любит повторять: «Народы боятся виконта Безьерского, графа Тулузского и короля Арагонского, а король Арагонский с графом Тулузским и виконтом Безьерским боятся господина Терма». Раймонд ненавидит северян, да и своего сюзерена едва терпит. В своих владениях он – полновластный хозяин и всегда делает только то, что считает нужным. Его замок – это орлиное гнездо в предгорьях Пиренеев. Крепость совершенно неприступна, её невозможно взять штурмом. Барон – опытный и закалённый воин, под стать себе он набрал и гарнизон. Понятно, почему де Контр выбрал именно Терм – там он в полной безопасности. Барон разделяет веру истинных христиан, но по-своему, то есть так, как ему удобно. Семьи у него нет, и ходят слухи, что Раймонд подвержен содомскому греху… Вообще мне трудно представить, чтобы гордый крестоносец и самовластный барон нашли общий язык.

– Что же будет дальше?

– Думаю, до весны ничего, – ответил де Кастр. – У Монфора пока недостаточно сил, чтобы штурмовать такие укреплённые замки, как Терм или Кабаре. А вот весной, когда его войско пополнят новые отряды, война вспыхнет вновь. Но даже если Монфору удастся захватить все самые сильные крепости, он не будет полновластным хозяином Лангедока до тех пор, пока к его ногам не падёт Тулуза. Тулуза – ключ ко всему, и судьба войны решится здесь. Но это будет ещё не скоро.

Прошло совсем немного времени и оказалось, что епископ ошибался. События пошли совсем не так, как он предполагал.

Поздней осенью, когда даже днём было уже довольно прохладно, в дом де Кастра явился угрюмый монах. Он был одет в рясу, напоминающую мешок, на грязных, синих от холода ногах были надеты верёвочные сандалии с деревянными подошвами, а тонзура так заросла, что напоминала скверно выкошенную серпом лужайку. Ни к кому специально не обращаясь, монах сообщил, что грек-целитель по имени Павел должен срочно предстать перед его высокопреосвященством аббатом Сито. Я сказал, что приду в Нарбоннский замок следующим утром, но монах мотнул башкой и заявил, что это никак невозможно, идти надо прямо сейчас.

Делать было нечего. Я захватил свой лекарский мешок, накинул плащ и пошёл за монахом. Тот, не разбирая дороги, косолапо шлёпал по лужам, остервенело чесался, бурчал под нос проклятия и расталкивал нерасторопных прохожих. Дело кончилось тем, что монах пнул бродячую собаку, которая в ответ немедленно вцепилась ему в икру. Монах завизжал и завалился на спину, дрыгая ногами. Оказалось, что под рясой у него ничего нет. Зрелище это было настолько отталкивающим, что я отвернулся. Рана от собачьих клыков оказалась несерьёзной, и я не стал обрабатывать её. Побывав в грязной осенней луже, мой провожатый стал похож на тощую злобную свинью, и я был даже рад, когда отделался от него у ворот замка.

Аббат Сито сидел у окна и подслеповато разглядывал пергамент. Он почти не изменился, только похудел, и лицо его приобрело неприятное хищное выражение. Он тускло взглянул на меня, отпустил один край пергамента так, что тот с громким хрустом свернулся в трубку, и, не поздоровавшись, сказал:

– Грек, ты помнишь, что в лагере под Каркассоном принял крест?

Вопрос мне не понравился, но сказать «нет» или «не помню» я, конечно, не мог. Пришлось в приличествующих выражениях сказать «да».