Чтение онлайн

И вот тогда, когда все возможности защиты крепости были исчерпаны, ослабевшие, израненные и больные люди всё же решились бежать, чтобы не попасть в руки безжалостного врага. Они собрали стариков, женщин и детей в центральной башне крепости и глубокой ночью покинули замок, оставляя в нём свои сокровища, но пытаясь спасти семьи. Пройти незамеченными в таком большом количестве мимо лагеря крестоносцев они, конечно, не могли. Их услышали – и тогда, в ночной темноте, на обрывистой местности, началось преследование.

Раймонд отказался оставлять крепость. Де Контр покинул замок вместе со всеми, но когда он узнал, что старика нет среди беглецов, то в одиночку вернулся за ним. Найдя Раймонда, он почти силой потащил его за собой, но тут удача отвернулась от них – по чистой случайности беглецы в темноте столкнулись с крестоносцами. Силы оказались неравны, и после короткого боя Раймонда и де Контра схватили и привели к Монфору.

Так закончилась осада Терма. Монфор настолько устал от горной войны в тяжёлых зимних условиях, что оставив в захваченной крепости небольшой гарнизон, форсированным маршем повёл своё изрядно поредевшее войско в Каркассон. Вместе с ним в цепях везли барона Терма и де Контра.

Печальная судьба Терма принудила сдаться гарнизоны крепостей Констанс, Абас и Пюиверт, а вскоре Монфор уже был обладателем всего левого берега Тарна. Барона Раймонда бессудно бросили в темницу, в ту самую, где по слухам ранее окончил жизнь виконт Безьерский.

В полдень на башнях Каркассона тяжело и тускло загудели колокола, языки которых были замотаны тряпками. Всё крестоносное воинство по приказу Монфора было собрано перед крепостью для совершения обряда лишения чести и казни изменника Гильома де Контра. Люди стояли молча сплошной хмурой массой, не было слышно смеха и разговоров. Рыцари вместо гербовых котт в знак траура по своему потерянному брату надели простые белые, напоминающие саваны.

В горах я и не заметил, как миновала зима с ледяными дождями, страшными ветрами, голодом и стужей. Пришла весна, ранняя и дружная, всё кругом зеленело, по мрачным крепостным стенам тянулись вьюнки с розовыми колокольчиками, в траве желтели головки цветов, в небе щебетали ласточки. Воздух благоухал весенней свежестью, и мне было дико, что в благословенный час пробуждения природы будет лишён жизни человек, достойный жизни не менее, а может, и более чем его судьи и палачи.

Я стоял в толпе простолюдинов, ожидая начала казни, а сам вспоминал события минувшего дня. После возвращения крестоносного войска из похода на Терм прошла седмица. Меня на допросы не вызывали, хотя я с трепетом ждал вызова, потому что опасался и за свою жизнь, не имея понятия о том, что может прийти на ум аббату Сито и Монфору. От нечего делать я решил узнать что-нибудь о женщине, чьи трудные роды спасли мне жизнь, но дом торговца стоял пустым и заброшенным.

Преодолевая безотчётный страх, я попытался найти плиту, скрывающую подземный ход из Каркассона, но не смог обнаружить даже похожего места. Впрочем, ночью всё выглядит не так, как днём.

Я уже начал готовиться к возвращению в Тулузу, как вдруг в комнатёнку, которую снимал, ввалился Иаков в сопровождения незнакомого рыцаря.

– А-уы! – сказал Иаков рыцарю, указывая на меня.

Тот кивнул и сказал:

– Собирайся, тебя требует к себе граф де Монфор.

– Зачем?

– Понятия не имею, – пожал плечами рыцарь.

– Лекарский мешок брать? – попытался я косвенно выяснить цель вызова.

– Про мешок никаких приказаний не было. Возьми, если хочешь. Только поторопись, граф промедления не любит.

– Жди меня здесь до завтра, – шепнул я Иакову. – Если не вернусь, уходи в Тулузу. Куда – ты знаешь. Понял?

Иаков хмуро кивнул.

Стражи на улице не было, и это вселило в меня определённые надежды.

– Куда мы идём? – спросил я своего молчаливого спутника.

– В Комталь.

Монфор был занят изучением большого, ярко раскрашенного изображения земель Лангедока на ткани, края которого свешивались со стола. Услышав шаги, он поднял голову, удерживая пальцем какое-то место на рисунке. Потом вытащил из ножен кинжал, положил его острием на это место, убрал палец и выпрямился. За год он сильно постарел, волосы стали наполовину седыми и поредели, а на лице застыло выражение усталости и жестокого равнодушия.

Узнав меня, он сказал:

– А вот и ты, грек.

Я поклонился.

Не ответив на поклон, граф невозмутимо продолжил:

– Тебя нашли – это хорошо. Завтра де Контра повесят. Приговорённому полагается последнее желание. Он захотел встретиться с тобой. По мне так странная причуда, но она должна быть исполнена. Послушай-ка, вы с Гильомом часом не содомиты?

– Господин мой, я женат, да и за де Контром я ни разу не замечал подобных греховных наклонностей.

– Вот и я не замечал, это аббату везде всякие мерзости мерещатся. Я спросил так, на всякий случай. Ладно, иди, тебя проводят.

У входа в тюремную башню сидел человек, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Он блаженно щурился, греясь на солнце. Приглядевшись, я узнал в тюремщике одного из своих цирюльников, про которого де Контр говорил, что он палач.

– Вернулся к любимой работе? – спросил я.

– Вроде того, добрый господин, вроде того, – заулыбался тюремщик. – Дельце-то привычное и спокойное. Но приходится опять начинать с самого начала, потому как место палача здесь уже занято. Вы ведь к де Контру? Ждёт он вас, ох как ждёт, уже раза три спрашивал. Пойдёмте, нехорошо заставлять ждать будущего покойника, у него ведь каждый колокол на счету!

– Я останусь здесь, – сказал рыцарь, – но поторопись. Я не намерен торчать у тюрьмы до вечера.

Мы вошли в башню и тюремщик сказал:

– Простите, добрый господин, но с вещами к осуждённому нельзя. Вы мешочек-то в моей каморке оставьте, потом заберёте, и не волнуйтесь, здесь не воруют, не бывает здесь чужих – все свои, можно сказать, одна семья, ха-ха-ха!

Я отдал тюремщику мешок, но он продолжал загораживать мне дорогу.

– Ну, ещё что?

– Оружие, добрый господин.

– У меня его нет.

– А позвольте-ка…

Не успел я запротестовать или отшатнуться, как ловкие пальцы стремительно пробежали по одежде, ощупав даже башмаки.

– Точно, нет. Теперь пожалуйте сюда, по этой лестнице и направо.

Лязгнул засов и я вошёл в камеру де Контра.

Крестоносец сидел на полу. Против ожидания, он был побрит, в чистой одежде, но без обуви. На щиколотке левой ноги было кольцо, соединявшееся с вмурованной в стену цепью.

Видя моё удивление, Гильом спокойно пояснил:

– Перед казнью приговорённого рыцаря всегда приводят в порядок. Нельзя же вести на эшафот растрёпанное чучело. Слушай, у тебя деньги есть?

– Есть немного, а что?

– Дай золотой тюремщику, пусть уйдёт и даст нам поговорить спокойно.

Получив монету, тот низко поклонился и тут же ушёл, издевательски оставив дверь камеры распахнутой настежь.

– Завтра меня повесят, – спокойно сказал де Контр, дождавшись, пока шаги тюремщика затихнут. – Не хочу болтаться в петле, поэтому мне нужен яд. Я всё продумал: ты даёшь яд и сразу уезжаешь из Каркассона, я принимаю его на ночь, а когда утром найдут мой хладный труп, ты уже будешь далеко.