Чтение онлайн

— Стало быть, он уехал сегодня?

— Может быть, уехал, а может, и нет, — отвечала миссис Уэллер, подавая новое блюдо горячих пирожков красноносому джентльмену. — Я не знаю, да и знать не хочу, если хотите. — Прошу покушать, мистер Стиджинс.

Красноносый джентльмен, исполняя желание миссис Уэллер, тут же принялся уписывать пироги с величайшей жадностью.

Уже при одном взгляде на красноносого джентльмена Самуэль Уэллер пришел к вероятному предположению, что это должен быть тот самый пастырь, о котором рассказывал его почтенный родитель. Прожорливость джентльмена возвела эту догадку на степень аксиомы, и мистер Уэллер понял, что, рассчитывая здесь утвердить свою временную квартиру, он не должен медлить ни одной минуты, иначе участие его в роскошном завтраке сделается физически невозможным. Поэтому он сделал несколько шагов к круглому столу, поклонился краснощекой леди и сказал:

— Здравствуйте, матушка. Как ваше здоровье?

— Должно быть, это какой-нибудь Уэллер, — сказала миссис Уэллер, бросая весьма неблагосклонный взгляд на лицо Самуэля.

— Думать надобно, что Уэллер, — отвечал невозмутимый Самуэль, — и я надеюсь, что этот преподобный джентльмен извинит меня, если в его присутствии я засвидетельствую свое нижайшее почтение достойной супруге моего отца.

Это был, так сказать, двухствольный комплимент, означавший, во-первых, что миссис Уэллер была приятная дама и, во-вторых, что мистер Стиджинс имел священническую наружность. Выстрелив таким образом, Самуэль немедленно подошел к своей мачехе и влепил громкий поцелуй в ее красную щеку.

— Отойди от меня, — сказала миссис Уэллер, отталкивая молодого человека.

— Стыдитесь, молодой человек, — сказал красноносый джентльмен.

— Стыжусь, очень стыжусь, покорно вас благодарю, — отвечал Самуэль, — миссис Уэллер еще так молода и хороша. Вы справедливо изволили заметить.

— Все суета сует, — сказал мистер Стиджинс.

— Ах, да, и всяческая суета! — подхватила миссис Уэллер, поправляя свой чепец.

Самуэль Уэллер не сделал никаких замечаний. Его молчание служило несомненным знаком беспрекословного согласия.

Красноносый джентльмен был, по-видимому, очень недоволен визитом Самуэля, и не подлежало ни малейшему сомнению, что миссис Уэллер могла бы также, не нарушая своего комфорта, обойтись без этого визита. Не было, однако ж, никаких веских причин выпроводить молодого человека, и миссис Уэллер скрепя сердце пригласила его принять участие в общей трапезе.

— Как поживает мой отец? — спросил мистер Уэллер.

При этом вопросе миссис Уэллер воздела к потолку свои руки и странно моргнула обоими глазами, как будто в ее сердце пробудились весьма болезненные чувства.

Мистер Стиджинс простонал.

— Что делается с этим джентльменом? — спросил Самуэль.

— Он соболезнует о поведении твоего отца, — отвечала миссис Уэллер.

— Неужели? — сказал Самуэль.

— И у него есть на это веские причины, — прибавила с важностью миссис Уэллер.

Мистер Стиджинс взял новый пирожок и простонал глубоко.

— Отец твой — закоснелый грешник, — сказала миссис Уэллер.

— Соболезную о нем и совоздыхаю, — сказал мистер Стиджинс.

Затем мистер Стиджинс послал в рот огромный кусок пирога и снова испустил глубокий стон.

Мистер Уэллер почувствовал сильнейшее желание вышибить что-нибудь похожее на действительный стон из груди красноносого джентльмена; но он обуздал свою волю и проговорил довольно спокойным тоном:

— Что ж? Разве старик совратился с истинного пути?

— Совратился! Он никогда и не знал истинного пути, — сказала миссис Уэллер, — его сердце ожесточилось, душа окрепла, и воля его обращена на нечестивые дела. Каждый вечер этот добродетельный человек, — не хмурьтесь, мистер Стиджинс: я всегда скажу, что вы добродетельнейший человек, — каждый вечер он приходит к нам и сидит целыми часами; но это не производит на твоего отца никакого впечатления.

— Скажите, пожалуйста, это очень странно, — заметил Самуэль, — на меня бы авось это произвело сильнейшее впечатление, если бы я был на его месте. Жаль, очень жаль.

— Дело в том, молодой мой друг, — сказал мистер Стиджинс торжественным тоном, — что одебелело сердце вашего родителя, и тяжело слышит он своими умственными ушами. Ах, юный друг мой, кто бы кроме него мог устоять против победительного красноречия наших шестнадцати сестер, собирающих подписку на благочестивое дело? Добродетельные особы, принадлежащие к нашему обществу, желают снабдить детей вест-индских негров фланелевыми фуфайками и носовыми нравственными платками.

— Что это за носовые нравственные платки? — спросил Самуэль. — Я в жизнь не слыхал о такой мебели.

— Эти платки, юный друг мой, изобретены сразу для забавы и поучения, потому что по краям их четкими буквами изображены разные нравственные изречения, приспособленные к детскому разумению, — сказал красноносый джентльмен.

— Да, я видывал их в лавках полотняных товаров, — сказал Самуэль. — Выдумка недурная.

Мистер Стиджинс выпил глоток ананасового пунша и снова испустил глубокий вздох.

— И ваши дамы никак не могли уломать моего отца? — спросил Самуэль.

— Никак. Сидит себе, как байбак, прости Господи, и покуривает трубку, — сказала миссис Уэллер. — Раз он даже назвал этих детей вест-индских негров… чем он их назвал, мистер Стиджинс?

— Паршивыми щенками, — отвечал с глубоким вздохом мистер Стиджинс.

— Ну да, я и забыла, — сказала миссис Уэллер. — Горе ему, окаянному.

Два новых вздоха и стона заключили достойным образом этот приговор нечестивому старику.

Были бы, вероятно, открыты и другие прегрешения в этом роде, но чай уже слишком разжижился, ананасовый пунш исчез и не осталось на столе ни одного из горячих пирожков. Красноносый джентльмен вспомнил весьма кстати, что ему предстоит выполнить еще кое-какие обязанности, и вышел из дверей в сопровождении хозяйки.

Когда чайный поднос исчез со стола и огонь потух в камине, мистер Уэллер старший подъехал к воротам «Маркиза Гренби» и, войдя в трактир, встретился со своим возлюбленным сыном.

— Ба! Это ты, Сэмми! — воскликнул отец.

— Я, дядюшка, — сказал сын.

И они крепко пожали друг другу руки.

— Рад тебя видеть, Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший, — хотя не понимаю, черт побери, как ты поладил со своей мачехой. Она ведь беспардонная баба!

— Тише! — остановил его Самуэль. — Она дома.

— Ничего: не услышит. После чаю она всегда спускается вниз часика на два, и мы с тобой можем повальяжничать, Сэмми.

Проговорив это, старик Уэллер налил два стакана горячего пунша и набил две трубки табаком. Отец и сын уселись перед камином на мягких креслах друг против друга и закурили свои трубки.