Чтение онлайн

Начались торжественные тосты, и первый был предложен за здравие красавиц, при чем светло-синий джентльмен счел своей обязанностью поблагодарить компанию, как будто тост относился к нему лично. После второго тоста, выпитого в честь почтенного президента, вышел из-за стола один степенный джентльмен в черном длиннополом сюртуке и плисовом жилете. Он объявил, что намерен говорить речь, и когда президент восстановил порядок, речь началась таким образом:

«Джентльмены! Будучи еще младшим членом между вами на этой почтенной сувареи и притом чувствуя некоторую стеснительность положения, как я занимаю лишь кучерскую должность, я стану говорить робко и нерешительно. Но, с другой стороны, господа, обязанность, или, лучше сказать, долг честного джентльмена заставляет меня довести до вашего сведения одно из тех печальных обстоятельств, которые случаются в этом мире не то чтобы уж слишком часто, но и не слишком редко. Итак, да будет вам ведомо, джентльмены, что общий друг наш мистер Уифферс (все взглянули на джентльмена в оранжевой ливрее), друг наш Уифферс отказался от своего места».

Ропот изумления пробежал между всеми слушателями. Каждый джентльмен заглянул в лицо своему соседу и потом перенес свой взор на кучера, который между тем, собравшись с духом, продолжал:

«Вы дивитесь, джентльмены, и это очень натурально; меня самого как будто бы обухом съездили в висок, когда разжевал я существенность этого мудреного дела. Но зачем и почему общий друг наш понес, так сказать, эту ничем невознаградимую потерю? На это, всеконечно, есть резонемент, которого объяснить я вам не в состоянии. Пусть сам друг Уифферс расскажет обстоятельно, что, как и почему, дабы, при случае, все мы могли подражать его примеру».

Все единодушно одобрили это предложение, и мистер Уифферс приступил к объяснению. Он сказал, что ему, без сомнения, было бы весьма приятно продолжать свою службу на месте, от которого он отказался. Ливрея была богатая и великолепная; женщины, принадлежавшие к дому, ласковы и обходительны; занимаемая им должность — легка и приятна: главнейшее занятие состояло в том, что мистер Уифферс должен был смотреть как можно чаще из окна в коридоре вместе с другим джентльменом, который тоже отказался от этого места. Ему неприятно и даже, в некотором случае, мучительно было входить в дальнейшие подробности; но так как почтенная компания непременно требовала объяснений, то мистер Уифферс скрепя сердце признался с благородной откровенностью, что его заставляли кушать за обедом холодные блюда.

Невозможно выразить негодования, пробужденного этим признанием в сердцах всех почтенных джентльменов. Они бесновались около четверти часа, подвергая строжайшему осуждению холодные блюда.

Потом мистер Уифферс прибавил, что он отчасти сам виноват в этом деле, так как характер его слишком снисходителен и уклончив. Так однажды, по своему добродушию, он согласился кушать соленое масло, и потом, в другом случае, вследствие внезапной болезни истопника, забылся до такой степени, что принял на себя унизительный труд втащить наверх корзину с углями. Признаваясь таким образом в этих недостатках, мистер Уифферс осмеливался питать надежду, что все это не унизит его служебной репутации в глазах почтенных джентльменов, тем более что в последнее время он исправился некоторым образом.

Речь мистера Уифферса была принята с оглушительным восторгом, и президент немедленно предложил пить его здоровье. Затем сам мистер Уифферс предложил тост в честь мистера Уэллера, за нравственное достоинство которого достаточно ручались дружба и рекомендация мистера Джона Смокера. Выпив два стакана пунша и один мадеры, Самуэль, выступив на середину комнаты, благодарил компанию следующей речью:

«За ласку, ребята, за приятство, дружбу и компанию благодарю вас от чистого сердца. Я слышал давно, что вы — народ продувной; но мне не приходило и в голову, что все вы, так сказать, подобраны молодец к молодцу. Надеюсь, что вы никогда не ударите в грязь лицом и не уроните своего достоинства на общественных гуляньях, где я, быв еще ребенком, с наслаждением смотрел на всякого ливрейного лакея. Мне приятно засвидетельствовать особенное почтение другу моему, Обжигайле, за ту ласку, которой он меня удостоил при первом знакомстве. Что ж касается этого бедняги, потерявшего место, я желаю ему найти самую веселую и красивую должность, с горячим супом и пирогами, которых он вполне заслуживает как джентльмен, скрасивший своим краснобайством всю вашу суварею». И когда Самуэль, при общих рукоплесканиях, сел на свое место, некоторые джентльмены объявили, что вечер их кончен.

— Это что значит? Неужто вы хотите сказать, что вы уж идете, любезный друг? — сказал Самуэль мистеру Джону Смокеру.

— Надобно идти, долг службы, — сказал мистер Смокер. — Я обещал Бентаму.

— А! Очень хорошо, — сказал Самуэль. — Это другое дело, иначе, пожалуй, Бентам уволит себя от вашей службы. — А вы куда, Обжигайло?

— Иду и я, — сказал джентльмен в треугольной шляпе.

— Как? На чью же голову остается здесь эта порция пунша? — вскричал Самуэль. — Нет, вздор, ты сядешь опять, Обжигайло.

Мистер Токкель не мог устоять против такого соблазна. Он снял шляпу, поставил в угол палку и сказал, что готов еще выцедить стаканчик для восстановления дружбы.

С ними остался и светло-синий джентльмен, так как он был из одного дома с мистером Токкелем. После второго или третьего стакана пунша Самуэль потребовал устриц из лавки зеленщика, и эффект этого угощения оказался превосходным. Мистер Токкель, с треугольной шляпой на голове и палкой в руках, принялся по разбросанным раковинам выплясывать лягушечий танец под аккомпанемент светло-синего джентльмена, который весьма искусно выигрывал такт на головной гребенке, в совершенстве заменившей музыкальный инструмент. Наконец, когда пунш был кончен и ночь прошла, они отправились по своим домам. Лишь только мистер Токкель выбрался на свежий воздух, как им овладело внезапное желание протянуться и лечь на камни тротуара. Самуэль не думал противоречить; но, сберегая треугольную шляпу, которую без того могли бы украсть, он приплющил ее к голове светло-синего джентльмена, с величайшими усилиями продолжавшего свой путь. Мистер Уэллер прислонил его к подъезду в доме его господина, впихнул ему в руки швейцарскую булаву, позвонил в колокольчик и спокойно пошел к себе домой.

Поутру, гораздо ранее обычной поры, мистер Пикквик, одетый, умытый и причесанный, спустился вниз и позвонил в колокольчик.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, когда мистер Уэллер явился на его призыв, — заприте дверь.

Мистер Уэллер запер.

— Прошлой ночью, Самуэль, у нас тут случилась весьма неприятная история, заставившая мистера Винкеля опасаться насильственных поступков со стороны мистера Даулера, — сказал мистер Пикквик.

— Я слышал кое-что об этом на кухне от старухи, — отвечал Самуэль.

— И мне больно сказать, Самуэль, — продолжал мистер Пикквик грустным тоном, при чем его физиономия приняла самое болезненное выражение, — мне больно сказать, что, опасаясь этих насильственных поступков, мистер Винкель убежал.

— Убежал! — воскликнул Самуэль.

— Оставил дом сегодня на рассвете, не переговорив даже со мною, — отвечал мистер Пикквик. — И мне даже неизвестно, куда он убежал.

— Ему следовало остаться, сэр, и столкнуться с ним лицом к лицу, — заметил мистер Уэллер. — Не нужно большой силы, чтобы упрятать этого Даулера.

— Я уже давно, на основании некоторых соображений, мог сомневаться в его храбрости и отваге; но как бы то ни было, мистер Винкель убежал. Его надобно найти, Самуэль, отыскать и представить ко мне.

— A если он не захочет воротиться?

— В таком случае должно употребить силу.

— Кто ж ее употребит?

— Вы, Самуэль.

— Очень хорошо, сэр.

С этими словами мистер Уэллер вышел из комнаты, и через минуту можно было слышать, как отворилась уличная дверь. Через два часа он воротился и объявил своему господину, что джентльмен, совершенно сходный по описанию с мистером Винкелем, уехал поутру в Бристоль с первым дилижансом.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, взяв его за руку, — вы малый расторопный, сметливый, бесценный малый. Вы поедете за ним в Бристоль, Самуэль.

— Слушаю, сэр.

— Лишь только вы откроете его убежище, немедленно напишите мне, Самуэль. Если вдруг он попробует бежать, валите его на землю и вяжите. Даю вам над ним полную власть и волю, Самуэль.

— Я постараюсь быть осторожным, сэр.

— Вы скажите ему, — продолжал мистер Пикквик, — что я сердит на него, раздражен, взбешен и ничем не могу объяснить себе его самовольного и безрассудного поступка.