Поспорь на меня
Шрифт:
— Ну да, ну да, видела я, как ты поскользнулся! — зло заявила Катя и бросила на ошалевшего Карпоноса еще один убивающий взгляд. Потом повернулась к Роме и попыталась стянуть с него капюшон. — Дай посмотрю, вдруг разбил?
Аромат ее духов снова стал дурманить, вырывая из дворовой первомартовской действительности, и только резкий голос сверху заставил вернуться на грешную — холодную и скользкую — землю.
— Катя! Надо поговорить!
Ага, разбежался: Катюха и ухом не повела. Она терпеть не могла грубость. А Карпонос уже во второй раз прокололся.
И все же не отступал.
— Катя, давай поговорим! — упрямо повторил он. — Пойдем в машину. Ничего с этим типом не случилось: он сам упал. Сам и поднимется!
Катя напряженно сдвинула брови, и Роме показалось, что на ее щеке блеснула мокрая дорожка. Угрызения совести не заставили себя ждать. Вот черт, Катюха же влюблена в этого типа и явно молча страдает сейчас от разочарования в своем избраннике. А Рома пользуется ее заблуждением вместо того, чтобы развеять Катюхины сомнения и вернуть ей веру в возлюбленного. А ведь это так просто сделать.
— Давай, Катюха, топай к нему! — чуть истерично отодвинулся он и отбросил ее руку. Кажется, в нем пропал неплохой актер, но вовсе не эта потеря жгла душу мерзкой кислотой. — Не теряйся, пока он не передумал! У него машина вон — это не со мной в автобусе зад морозить!
Рома вскочил, старательно соображая, как заставить Сорокину понять его замысел. Судя по недоумению в голубых глазах, ему это не удавалось.
— Ты чего, Ром? — с обидой произнесла она, тоже поднявшись. — Никуда я с ним не поеду! После того что он с тобой сделал…
— Да ничего я с этим придурком не делал! — буркнул где-то в полумраке Карпонос, но Роме он сейчас только мешал.
— Ничего он со мной не делал! — повторил Рома и сузил глаза. — Поскользнулся, упал, сказал же! Так что нечего меня тут жалеть — при своем хахале! И так уже все уши прожужжала его добродетелями — прямо ангел во плоти! Куда до него рубахе Давыдову? Только и у меня есть свое достоинство, ясно?! Так что спектакли свои перед кем другим разыгрывай! А я больше в них не участвую!
— Спектакли здесь только ты разыгрываешь, убогий, — сообщил Карпонос и шагнул к Кате, но она в его поддержке тоже не нуждалась.
— Рома!.. — предупреждающе проговорила она, но пока еще не отступила, и Роме пришлось пускаться во все тяжкие.
— Что, Сорокина, нечем крыть? — поднажал он, отлично зная, что обижает Катюху, и мысленно ругая ее за недогадливость. — С десятого класса меня динамишь, а я все жду, как дурак! Вдруг у Катюхи если не чувства, так хоть совесть проснется? Но нет у тебя совести, Сорокина! Я тебе исключительно как жилетка и нужен — плакаться ко мне бегать! Только больше на это не рассчитывай! Вон у тебя теперь новая жилетка есть! Даже не жилетка, а целый пиджак с рукавами и авто в придачу! Пользуйся, пока ему не надоело! А я тебя чтоб больше не видел! Папаше привет!
С этими словами он развернулся и гордо направился обратно к подъезду. Ноющий копчик выстреливал при каждом шаге, но прилетевшее в спину:
— Ты псих, Давыдов! — едва не заставило победно рассмеяться. Ну да, все так: искренне и обиженно. Катюха так и не поняла его замысла, а значит, приняла все Ромины слова за чистую монету. И решила, что он действительно сорвался с цепи после драки с Карпоносом и захотел раз и навсегда избавиться от доставлявшей одни неприятности Сорокиной. Ну пусть так, успеет еще объясниться. А сейчас главным было чтобы Катюха села в машину к своему кавалеру и выслушала его извинения. В том, что Карпонос приехал извиняться, Рома не сомневался.
Где-то в глубине души, прорываясь сквозь не отпустивший азарт, засвербело гадкое желание, чтобы Катюха дала-таки Карпоносу от ворот поворот, и Рома, подчинившись ему, даже глянул в подъездное окно. И чертыхнулся в голос, увидев, как Сорокина гордо вышагивает в направлении остановки, а Карпонос семенит за ней следом и, судя по активной жестикуляции, что-то втолковывает. Секундное ликование и гордость за Катюхину твердость тут же сменилось досадой на свои недоработки. Столько усилий псу под хвост! Обещание летело в тартарары, а больной копчик требовал хоть какого-нибудь удовлетворения.
Рома вытащил из кармана джинсов мобильник и набрал Катюхин номер. Три гудка — и отбой: Сорокина и не думала ему отвечать. Вот мегера: чуть обидится — и не подойти! А кому, спрашивается, все это надо? Уж точно не Роме!
Тем не менее он снова нажал вызов — и снова получил сброс звонка. Из одного только упрямства повторил еще раз — и тут увидел спускающегося по лестнице Строева. По ходу, нелюбовь к лифтам была у них в крови, но Рома увидел в декане возможность наконец достучаться до его дочери. И прежде чем тот успел открыть рот, Рома озадачил его своей просьбой:
— Доброе утро, Константин Витальевич! Можно у вас телефон на минуту? Свой разрядился, а Катя у меня учебник забыла, будет искать.
Строев посмотрел на него всевозможно недоверчиво, но за трубкой в портфель полез и Роме ее протянул. Рома благодарно кивнул и, не спрашивая позволения, свернул за лифтовую шахту. Придумать на ходу, как совместить матан и договор с Сорокиной, он не сумел.
Катин номер был вытащен Строевым на главный экран и подписан нежно «Катюша». Рома криво усмехнулся и вызвал эту самую Катюшу на разговор.
— Алло? — раздалось в трубке наполовину удивленное, наполовину недовольное. Рома снова усмехнулся.
— Слушай меня, Сорокина, и не перебивай! — быстро выговорил он. — Психом я стал по твоей милости, когда согласился на всю твою авантюру. Но после всех моих стараний с твоей стороны будет свинством отшить своего Санчо Пансу и не дать ему второй шанс. Пожалей парня, он не так уж и плох, если присмотреться. А мозги — дело наживное: вправишь!
Дожидаться ответа он не стал. Если Катюхе действительно нужен ее Карпонос, она разберется, что к чему. А его роль на этом заканчивалась. Он действительно сделал все, что мог.
Вернувшись на лестничную площадку, он отдал телефон Строеву, откланялся, ничего не объясняя, и получил в спину:
— Зайдешь ко мне после уроков!
Кивнул, потом через ступеньку взбежал на свой этаж, завалился в квартиру и успел еще увидеть в окно, как Сорокина садится в черную «хонду».
Рома бухнулся на табуретку и облегченно выдохнул. В нос забрался запах оставшихся блинчиков, и эйфория стала неминуемо отступать.
Кажется, он должен был радоваться тому, что отделался от Катюхи вместе с ее опекой, ее одержимостью и ее не всегда честными приемчиками, но ощущения освобождения не было. Скорее, потери. Как будто он мог Катюху потерять. Они никогда даже друзьями не были, и сегодняшние ее блины оказались, пожалуй, самым большим, что их связывало. Блинов Рома не ожидал. То есть он вообще ничего не ожидал этим утром и даже в мыслях не лелеял какую-нибудь Катюхину благодарность: было бы за что благодарить, честное слово!