Чтение онлайн

А не решат, так хоть развлекутся.

Но есть и третий вариант. Большой совет, проходящий не обязательно в Филях. Разработка тактики и стратегии минимизации потерь и максимизации приобретений. Во имя которой мы и идем туда, где можно курить курево и пить спиртное. В разнузданный немецкий бар с видом на кирху святого Сиона.

Зионкирхе - суровая, черная, вертикальная громада, всем своим видом осуждающая все, что мы, грешники, тут делали, делаем и собираемся делать. Видимо, ее осуждающая аура придает грешному времяпрепровождению пикантность. Оттого Зионкирхе и окружена пабами, барами, ресторанами и прочими злачными местами. По местным меркам злачными. А по московским - невиннейшими едальнями и выпивальнями, где гуляет освеженный рождественским отпуском миддл-класс.

Нам надо всерьез поговорить о наших предках и потомках. В лице маменьки (которую мне так и не дали выгнать в зимнюю стужу ценой в плюс четырнадцать градусов) и Герки (который так и ходит по Берлину с лицом воздухоплавателя, пересекающего Атлантику на голом шаре без корзины, балласта и средств связи).

– Итак, сестренки, пора вам наконец повзрослеть!
– хлопаю я ладонью по столешнице после третьей порции спиртного.
– Вам, может, и непонятно, откуда у парня испанская грусть... тьфу, завиральные идеи относительно своей непригодности к браку с Хеленой. А мне понятно, откуда.

– Поделишься?
– мурлычет Сонька, облизывая соленые после текилы пальцы и по-хозяйски оглядывая мужское население паба.

– Соня! Не отвлекайтесь. Вы здесь не для этого, а для редкой возможности исполнить обязанность сестры и тети, - иронизирует Майка.

– Девки, если вы немедленно не сконцентрируетесь, я лично повыгоняю отсюда всех мужиков моложе семидесяти!
– рявкаю я.
– Я не шучу! Сонька, сядь прямо! Твои ляжки в этом освещении похожи на лунную поверхность после метеоритного дождя. Майка, прекрати гоготать, передний мост потеряешь! Вы хоть понимаете, чего мать добивается?

– Чего?
– хором спрашивают они. Заинтересованно, но с ленцой. Плавали, мол, знаем. Но вдруг чего интересного скажешь?

– Сделать Гере те же комплексы, что и нам!

– Угу. Ага. Это какие же?
– интересуется Софи.

– Интимофобию, трудоголизм и комплекс вины! И мамахен много преуспела в сем похвальном деле. Герка-то у нас, оказывается, неудачник! Нищий неудачник!

– Это еще почему?
– закипает Майка.
– Он прекрасный специалист, его на работе очень ценят! Он недавно ездил кабаргу лечить! Его в зоопарк консультировать приглашали, когда кайман болел! Он, между прочим...

– Не заводись!
– останавливаю я выброс материнского тщеславия.
– Я и сама знаю, что кабарга его ценит, а кайман вообще от себя отпускать не хотел, десять швов наложили. Сонь, вот скажи, по местным меркам он завидный жених или как?

– Или как!
– фыркает Соня. Майкино лицо напрягается.
– Он не просто завидный, он золотой. Лучше парня я не знаю. Умница, красавец, солнышко. Герочка у нас молодец. Все, что парню в его возрасте можно иметь, он уже имеет. Работа, квартира, машина. И тетки у него такие обалденные... прям не знаю, чего еще пожелать.

– Бабушку другую пожелай!
– морщусь я.
– Она когда про Хелену гадости говорила, я ему в лицо посмотрела и сразу поняла: племянничек все на себя примеряет. Счет в банке есть? Нету. Хоромы двухэтажные с бассейном и садом есть? Нету. Начальником того-сего является? Не является. Богатая родня при последнем издыхании имеется?

– Имеется, - шипит Майка.
– Бабуля! Вернусь домой - и ее последнее издыхание станет вопросом техники!

– Не больно-то вы торопились с вопросом ее издыхания... до сих пор, - замечаю я.
– Почему она еще здесь?

– Ну нельзя ж ее было вот так... идите вон, мама, праздники окончены, - нервничает Соня.
– Я не такая монстра, как... как некоторые.

– А я - такая, - заключаю я.
– И раз я монстра, то и отправлю дорогую мамочку восвояси, пока она не наделала дел.

– Каких дел?
– Сонины глаза жалобно округляются.

– Тех, о которых речь. У этой бабы под языком змеиный камень. Она вся истекает ядом. Но, поскольку нас она уже уделала, а Хелену я ей трогать запретила, маманя планомерно травит Герку. Одно на мозги капнет, другое... Пацан и задумывается: и кому я такой нужен? Вот приглядится ко мне девушка, вот поймет, что я лузер, да поздно будет. Лучше я уж сам Хелену отошью, чтоб жизнь ей не портить...

– Это когда такое было?
– изумляется Майка.

– Yesterdays, что означает «вчерась»! Едва его в полете перехватила. Перехватила, образумила, с Хеленой сама поговорила, пообещала их прямо в магазине поженить, если дурить вздумают... Но это ж ненадолго!

– Почему?

– Потому что я - не антидот! Антидота против мамашиного яда не существует. Завтра у нее родится новая идея, как еще Гере мозги промыть. Ляпнет про то, как страшно в России жить, как тяжело там придется немецкой сиротке - и, глядишь, пошла писать губерния.

– И что нам делать?
– вздыхает Сонька.

– Что?
– кривлю я рот в недоброй усмешке.
– Ну как что? Блокпост возле Герки устроить. Дежурить посменно.

– А ты уверена, что Хелена...
– Майка замялась.

– Во-от, Майя Робертовна, во-от. Уже и вы засомневались. Как тут парню не засомневаться? Хелена, между прочим, надежный человек и далеко не дурочка. И не предполагает, что уже в Шереметьево ее будет ждать скатерть-самобранка на две тыщи персон и лимузин цвета бедра испуганной нимфы... Соня, сядь прямо! Никуда этот фраер и через полчаса не денется, успеет наглядеться на красы твои старушечьи...

– Это у кого ста...
– заводит шарманку Софи, но на полуслове машет рукой и убирает свои потрясающие ноги под столешницу. Фраер печально опускает глаза. Клеиться к трем сразу ему стремно.

– Словом, Хелене правильная девушка. Настроена на серьезные перемены в судьбе. Надо учиться - будет учиться. Надо работу искать - будет искать. На муже медалькой висеть не станет. Поумнее многих, кого я лично знаю. Но дело не в этом. Дело в том, что они друг друга любят. Уж поверьте мне, бабы, упускать НАСТОЯЩУЮ любовь - судьбу гневить.

– Да-а-а, это так...
– вздыхают «бабы».

Бабьего в моих сестрах немного. Но обе знают не понаслышке: любовь не кариес, ушла - не вернешь. Есть такие подарки судьбы, после которых не всегда тебя ждет счастье, как правило, просто наступает другая жизнь. К ней еще привыкнуть надо, приноровиться, но если откажешься... Тогда и старая жизнь к тебе не вернется, и новой не будет. Проживешь все отмеренные тебе десятилетия, будто и не жил вовсе. А на смертном одре станешь вспоминать не то, что сделал, а то, чего НЕ сделал. Испугался. Отказался. Удрал.