Чтение онлайн

– Не ты! Оно!
– показываю в сторону борта. Оно, море Ид, встревает между мной и кем бы то ни было. И кажется, намеревается встревать вечно. Благодаря прихотям своего Ид я и себе-то не верю, как же мне поверить другому?

– А ты ему все-все позволяешь?
– интересуется Мореход.
– Может, хоть раз да вступишься... за кого-нибудь интересного тебе?

Я молчу. Даже в ходе внутреннего диалога мне неловко признаваться в собственной трусости. Но Мореходу и не нужны признания. Он знает меня лучше меня самой. И это он рассказывает мне, какая я, а не наоборот.

– А теперь скажи, почему трусишь.
– Глаз капитана, ведущего наше общее судно через мое неповторимое подсознание, загорается глубоким синим огнем, точно подсвеченный камень.

– Потому что мне больно. Мой разум – это зверь, попавший в капкан. Он ничего не сознает, кроме страха и боли. Но знает: если перетерпеть боль, стократ ужаснее этой, и отгрызть собственную лапу, можно освободиться. И ускакать в лес на трех ногах, оставив кусок себя в зубах капкана. И лишь потом умереть в равнодушном лесу, медленно и мучительно. Или дождаться того, кто придет, полыхнет в морду огнем – и подарит избавление. Вот и все, чего я могу ждать от жизни. Но как бы я ни устала, как бы мне ни хотелось избавления, избавителя я все-таки боюсь.

– А если он разожмет капкан?

– Да разве его разожмешь? И лапа давно омертвела, ее, можно сказать, у меня уже нет. Я обречена.

– Ты просто потеряла надежду. Вот и не видишь, что есть и другой путь.

– Другой путь... О чем это ты?

– О том, что кроме передвижения по земле на трех лапах, - лицо Морехода приближается к моему и синий огонь светит мне в самый зрачок, - есть и другие способы. По морю, по небу... Не все живут в лесах. Так и скажи избавителю, когда он придет. Если, конечно, в него поверишь.

– Я поверю. Я приложу все силы, чтобы поверить.

* * *

– Знаешь, - смеюсь я, - на гробы я, кажется, насмотрелась. На год вперед. И почему-то страшно хочу есть. Может, хватит разумный-добрый-вечный сеять? Пошли на базар - глинтвейн пить, пицца жрать, э?

– И тут пицца, - ворчит Дракон, вылезая из музейного Тартара на свет божий... нет, скорее рукотворный, - куда ни приедешь - в Америку, во Францию, в Германию, про Италию вообще молчу - везде пицца! Может, чем национальным покормишь?

– А то!
– хвастливо заявляю я, - Чего изволите: национального немецкого шиш-кебаба или пончиков на свином сале?

– «А ты меня решилась уморить»!
– убежденно произносит Дракон.
– Я понял. Вы три сестры-сирены. Одна заманивает поклонников красотой, другая - умом, третья - душевным обращением. Потом растеплившегося мужика ведут на рождественский базар, травят, то есть закармливают пончиками на свином сале, а потом...

– На том же базаре коптят в палатке - во-он там, за каруселью, где дым столбом! Там местные гарпии и сирены доводят до кондиции свои жертвы, фаршированные пончиками. Пошли туда? И не сопротивляйся, а то ведь я тебя, пожалуй, не дотащу...

После непривычно тихого (а кому он на Рождество сдался?) Пергамона, базары, протянувшиеся по другую сторону Унтер-ден-Линден, оглушают и ослепляют. Я не люблю оглушающе-ослепляющих мест, но в них, пожалуй, первое свидание проходит легче, чем в романтически-проникновенной обстановке. Ничто не понуждает тебя к откровенности, зато можно спокойно подурачиться. И даже додурачиться до ощущения, что вы сто лет знакомы и не нуждаетесь в свечах, Вивальди и изысканном десерте для откровенного разговора.

Вот и я так же попалась. Сама не заметила, что рассказываю Дракону о Геркином детстве. О том, как из двух теток, совершенно непригодных на роль матери, вышла одна вполне приемлемая родительница.

– Сперва мы все с ним сидели. Даже маман. Как же, первый внук! Она им почти гордилась. А потом выяснилось, что он не пластилиновый, а живой. И что бабушка ему... не нравится. Для бабушки это был шок!
– я с хрустом откусываю от яблока в липкой алой карамели. И как это есть, чтобы не измазаться? Яблоко, насаженное на деревянную шпажку, вертится волчком - понимает, зараза, что за липкий бок его не ухватишь...

– Потому что привыкла всем нравиться?
– подмигивает Константин.

Надо же, слушает! Это странно. Обычно разговоры про детей понижают градус интереса до нуля. Если хочешь, чтобы собеседник свернул беседу и под благовидным предлогом слинял, заведи шарманку про гениальные словечки, удивительные наблюдения и прочие великие достижения чудо-ребенка. Мужчине все эти истории - рвотное со снотворным пополам. Того, кто продержался полчаса, можешь занести в когорту идеальных отчимов и взять на заметку.

Но Дракон и слушает как-то иначе, без кротости и обреченности во взоре. И я не сразу понимаю, что ему ИНТЕРЕСНО! Как будто он знаком с моей родней. Как будто ему хочется знать расклад сил и... слабостей в нашем семействе. Как будто у него на нашу семью далеко идущие планы!

– Да, мама привыкла нравиться...
– осторожно соглашаюсь я.
– Ну, она красивая женщина... была...

– На самом деле без разницы, красивая или некрасивая, - замечает Дракон, прихлебывая глинтвейн из нелепой кружки с надписью «Ich bin das bezaubernde Baby» («Я прелестная малютка», а может «Я прелестный малютка»?).
– Вот женщина - та досконально определит, красавица перед ней или просто миленькая. Мужчина, если влип, фиг поймет, на сколько баллов там реальной красоты, а на сколько - чистого куража. Но куража, коли в прелестницы податься решила, понадобится много.

– Ну да!
– удивленно киваю я.
– А потом так оно и идет: чем больше очарованных, тем нерушимее кураж! Цепная реакция.

– Главное, чтоб никто самооценку не снижал, - поддакивает Константин. И откуда он в этом разбирается?
– Вот как Гера - вашей маме.

– О да-а-а, он тогда старушку прилюдными вопросами прямо изводил: баба, сколько тебе лет, баба, зачем ты врешь дяденьке, баба, почему с тобой так скучно, баба, почему ты такая глупая... Баба не знала, что он, стервец, в следующую секунду брякнет. Можно сказать, сама судьба Герку у нее отобрала и мне вручила.

– А его мать?
– все с тем же неослабным интересом спрашивает Дракон.

– Его мать делала, что могла. Вернее, что умела. Майке вся эта детская физиология, походы к врачам, разборки с воспитателями-учителями - вроде утренней зарядки. Я б, например, умерла от паники в тот первый раз, когда Герка в три года с температурой сорок свалился, а врачи сквозь него смотрели. Причем с таким видом, точно он давно умер и истлел. Зато Майка мигом нашла крайнего и вытрясла из него душу и отдельную палату. Но она терпеть не может разговаривать с сыном. Сестрица для этого слишком энергична...
– вздыхаю я. Слишком энергична и слишком занята.