Чтение онлайн

А свет зажженной для него некогда свечи горел всегда на Алтае, и ночью, и днем, в бурю, в дождь, в снег, издали призывно светил ему, светил да не грел. Но главное, что он видел этот мерцающий свет. И это, как спасительная соломинка, всякий раз возвращало его в родные края, чтоб издали услышать хотя бы эхом имя той, которое у всех земляков было на устах, как проклятье ему, Шукшину; имя той, которой он гордился перед друзьями-матросами за ее верность и красоту, подаренную природой некогда для него одного; знавшей его всяким и принимавшей безропотно таким, каким он был; имя той, может быть, перед которой он стоял на коленях в последнюю ночь, 2 октября 1974 года, вымаливая у нее прощение. И так велико было его восхищение и горе от их долгой разлуки, так саднило сердце, что не выдержало оно невыносимой нагрузки и замолчало для нас навсегда, сраженное своею же огромной, невысказанной до конца, любовью. Такое мне чудится завершение в этой истории, перед которой ничто не властно - ни время, ни козни людские, ни ревность других женщин, любивших, может быть, не менее сильно и горячо Шукшина.

Деревенский житель, он для своих односельчан казался засидевшимся в бездетных - в его-то возрасте! И мать с беспокойством спрашивала: когда появится наследник? У младшей сестры Василия уже двое детей - Сережа да Надя, а он все метался, обжигался, что-то искал и не находил. Просил случайных спутниц:

– Роди мне ребенка!

И среди них - Вика Софронова, которой он тоже говорил при личных свиданиях:

– Роди...

Так, во всяком случае, мне рассказывала она, подарившая ему дочь Катерину.

Но откуда у него появился этот комплекс - "роди мне ребенка"? Уж не от той ли черной вести, что у Марии больше не будет детей? И боязнь, что и другие окажутся бездетными?

Решение о ребенке Шукшин принял сознательно, увы, зная, что они скоро расстанутся с Викторией, но, не желая порывать до конца, не закрыл за собой дверь, оставив связь - дитя. Так же, как с Марией,- оставил ее не разведенной с собой. Всех, кто прошел через сердце Василия Шукшина, согрел его хоть раз в бесприютном существовании, он не хотел никому отдавать, оставляя этим людям дверцу для возврата, соломинку для спасения своей души.

Прошли три месяца нелегких взаимоотношений Василия Шукшина и Виктории Софроновой.

– Кто же ты мне?
– прозвучал закономерный вопрос женщины, не знающей, что и думать, уставшей от двойственности их взаимоотношений.

Василий молчал, не умея или не осмеливаясь сказать Виктории главного.

– Ясно. Будем расставаться...- упало камнем с уст молодой женщины.

Этот разговор произошел перед отъездом Шукшина на очередные съемки.

В работе он прятал свою растерянность, уходя от всех, кто им пытался завладеть.

"Какой он... худой..."

Мать Василия Шукшина не могла постигнуть сложности отношений и противоборства двух молодых людей, отличающихся непримиримостью и резкостью характеров.

Следы драмы постоянно присутствуют в письмах, в открытках, в воспоминаниях близких и далеких людей да в переживаниях двух матерей Ксении Федоровны и Марии Сергеевны.

На странице, вырванной в спешке из какого-то журнала, текст, написанный рукой Василия Макаровича:

Милые мои! Я - в больнице. Попал в тот же день. Катенька, поздравляю тебя. Тебе - год. Вика, поцелуй это веселое существо. И скажи, это - за меня. Она поймет.

Господи, как тяжело здесь. И как хочется видеть Катю.

И еще:

На твой вопрос: почему я здесь? Ты догадываешься - и правильно, загнал я себя настолько, что - ни в какие ворота.

Рад ужасно за нашего Котенка. Что хвалили - это... Не знаю твоих сослуживцев и ничего поэтому не могу сказать. Но ведь сами-то мы не дураки! Рад твоей радости. И гордости. И мужеству. После твоего "отчета" хожу на несколько сантиметров выше пола - по воздуху. Этакое, знаешь, распирающее чувство молчаливого ликования - как будто... (две строки зачеркнуто.- Авт.) я перещеголял Льва Толстого.

Все эти строки Василия Макаровича адресованы Виктории Анатольевне Софроновой.

Из письма Марии Сергеевны - матери Шукшина:

Он мне все пишет: пока ничего здоровье. Ну, я не верю, он меня просто не пугает. Он, наверное, дошел, какой он худой! Вот приедет к нам поживет с месяц, парень совсем станет другой. Ну, ему не дадут спокойно пожить, пойдут телеграммы: выезжай! Зовут-зовут, да и сами приедут. Господи! Я каждый приход почтальенки пугаюсь: опять не дадут отдохнуть. А Вася сам-то че делает! Сидит по всем ночам - рази такой отдых! Когда тихо-спокойно самое поспать, а он сидит. А утром ляжет - тут начинаются хождения, люди, стукавень, печь топим. Какой тут сон! Так не скоро человека поправишь. Поесть силом заставляла. Трудно Васю поправить. Сейчас впору лечь в больницу, а потом приехать - вот было бы хорошо!2

До конца еще не оценена мудрая прозорливость Марии Сергеевны, которая с народной простотой и бесхитростностью защищала сложный и противоречивый мир любимого сына, стараясь сохранить добрые отношения с обеими снохами, думая прежде всего о внучках - зеленых веточках ствола шукшинской родовой, спасая, как умея, их чистые детские души.

По вековечной народной традиции мать всегда оставалась на стороне обиженного незаслуженно, слабого, беззащитного, как могла, поддерживала Викторию, у которой росла "первенькая" внучка без отца.

Но здоровье Василия Макаровича иссякало. Мне рассказывали те, кому приходилось вместе работать с Шукшиным, как порой ему бывало худо на съемках - он ложился на пульт от раздирающей его изнутри боли, пока приступ ее не проходил. Вновь и вновь давала о себе знать язва. А дома были жена, дети, которым он просто обязан был обеспечить достойное существование. На Алтае - одинокая мать и сестра с двумя детьми, которые тоже нуждались в его помощи. Он для них оставался единственной опорой в трудном существовании послевоенных российских семей.. Да еще в одном доме на Черняховской улице росла старшая его дочка Катя, о которой он не мог не помнить, как его супруга Лидия Николаевна - о Насте, заботу о которой взял на себя ее первый муж Воронин, не отдав ее жене.

Жена!

На что Шукшин надеялся? Может, на чудо последней встречи с Марией Шумской, которая произошла весной 1964 года на Алтае?

Их пути случайно или Божьим промыслом пересеклись. На улице села они встретились лицом к лицу. И родные вроде, и уже чужие.

Василий глухо, волнуясь, заговорил снова о возврате к совместной жизни, просил Марию подумать, не рубить с плеча. Просил простить его! Договорились встретиться на другой день. На утро следующего дня явился к молодой женщине домой, чтоб услышать "да" или "нет", надеясь на разумное решение. Конечно, он и предполагать не мог, что Мария, его кроткая и покорная женушка, спешно, умышленно покинет свой дом, чтоб только не встречаться больше с Василием. Обрубая последние концы, возможно, испугавшись накатывающегося на нее нового жизненного шквала, не сулившего покоя некогда оставленной Шукшиным женщине, будущей новой нестерпимой боли! Ведь перечень его побед был пугающим и впечатляющим. Она не хотела видеть себя в этом вызывающем списке, унижающем достоинство первой девичьей любви, возврата которой так хотел своенравный сибиряк, видимо, нуждаясь в нем, как в главной опоре жизни. Оскорбленного самолюбия Марии он в счет не ставил такова была властная сила его желаний! И это было больно осознавать женщине, продолжающей его любить до сих пор.

"За все нужно платить!" - покаянно произнесет Василий Шукшин позже, но такой дорогой цены он не предполагал. И, конечно, один из рубцов на его сердце - от этого разрыва. Уже окончательного. Потому что Мария вскоре выйдет замуж, чтоб доказать Василию - она товар, который пользуется спросом.

Известно, что Мария Ивановна закончит московскую заочную школу с иностранным уклоном, овладеет немецким языком. Преподавала этот предмет в поселке Майма. Конечно, не случайно она покинула и прежнее местожительство, чтоб односельчане не напоминали ей лишний раз о Василии...