Чтение онлайн

Чтя и уважая память великого сына России, в Клетцкой по осени приносят станичники букеты осенних цветов и калину красную к памятному знаку.

Здесь, на этом утесе,

во время съемок фильма "Они сражались за Родину",

любил обдумывать свои замыслы

русский писатель, режиссер и актер

Василий Шукшин.

И опять мистический и таинственный момент: каждый год 2 октября - в день гибели В. М. Шукшина - это место ярко озаряется солнцем! Даже если по соседству, на других утесах, пасмурно и хлещет проливной дождь. И всякий раз, как солнечное сияние касается места, где любил сидеть и творить Василий Шукшин, воскресает имя его в сердцах тех, кого он любил, воспевал, жалел, увещевал, благодарил и уносил в душе в час свой смертный в поднебесные дали. А Создатель благодарит солнечной улыбкой всякий раз людей за то, что они не забыли сына человеческого и хранят память о ближнем, не жалевшем для них "живота своего".

"Если можно, чуть правее..."

В период повальных встреч с людьми круга Шукшина, памятных вечеров меня пригласили выступить в одном медицинском институте, выпустив передо мной эстрадных танцоров, которые исполнили подобие канкана с разного рода вульгарными ужимками. Встретив откровенно издевательский взгляд распорядителя, я наотрез отказалась выйти с рассказом о В. М. Шукшине после этого явного надругательства над памятью известного в стране человека, но приверженцы героя поля боя не сдают, поэтому я потребовала исполнить что-нибудь классическое, близкое к теме поминания, чтобы преодолеть опасный рубикон.

– Вы намекаете, что Шукшин - классик?

– Я не намекаю. Он - классик народной жизни.

– С дамами не спорят.

Сцена продолжала пустовать. По программе выходить должна была я. В зале сидело руководство института. За кулисами искали выхода из создавшейся "напряженки". Послышались нетерпеливые хлопки зрителей.

– Пожалуйста, вас просят!

– Я уйду вообще, предварительно дав дирекции объяснение вашего поведения! Если вы передо мной не выпустите классический музыкальный номер!

Коса нашла на камень. Подобное не входило в планы устроителей программы. В конце концов на сцене появились с капризными, недовольными минами на лицах две рафинированные девицы, которые сыграли в четыре руки что-то из классики.

После них наступило время мое.

Я рассказывала о Василии Макаровиче, читала стихи, ему посвященные, а из-за кулис вдруг послышалось шипенье:

– Сдвиньтесь чуть вправо. Нам нужно подготовить сцену к следующему номеру.

Я, естественно, перешла на правую сторону сцены, продолжая разговор со зрителями. Стук от передвигаемого реквизита, раздраженные голоса, явно мешая мне, не давая сосредоточиться, за кулисами не прекращались. Опять последовало шипенье:

– Если можно, еще чуть правее.

Я была почти прижата к правой портьере, увлеченно продолжая свой рассказ, не предполагая, что за моей спиной идет интенсивная потаенная работа. В какой-то момент, словно кто-то случайно меня в бок толкнул, я поворачиваю в сторону голову и вижу в полушаге от меня бесшумно раздвинутый пол сцены, обнаживший темный зев люка, куда через минуту-другую я могла улететь вверх тормашками, не успев пикнуть, ненароком оступившись. В груди похолодело. Не подав вида, я начала кружить возле опасного места, искоса наблюдая за закулисной публикой, которая вожделенно ждала моего "триумфального" провала! Увы, пути Господни неисповедимы, и они были не на стороне тех, кто имел злой умысел. Они были на стороне В. М. Шукшина!

– Напрасно старались!
– многозначительно сказала я администратору.

Он сделал вид, что ничего не понял, вопросительно подняв брови над глазами, которые откровенно смеялись.

– Ну как же, а люк?
– И показала в сторону, где меня поджидала западня, но, к моему вящему удивлению, половицы сцены сомкнулись, как гармошка, закрыв отверстие - остался только неприятный осадок в моей душе да осознание того, что для кого-то имя Шукшина и после смерти представляет или опасность или шутовской номер с цирковыми трюками. Они даже не понимали, что таким образом наносят оскорбление и русскому народу, плоть от плоти которого был Шукшин. С таких вот незначительных, но унизительных по смыслу фактов и начинаются межнациональные конфликты.

Часть третья

БЕССМЕРТИЕ

Сны матери

Нравился Василию Макаровичу писатель Шолохов и памятной была его фраза:

– На Дону людей не выдают!

Но Стеньку Разина выдали. Не народ, конечно. И это было самым страшным для Шукшина! Эту сцену, мне кажется, Василий Макарович физически пережил. Он-то знал, что Иудам - цена 30 сребреников да в награду осина-виселица, а у праведников - вечная память в народной, неподкупной душе.

И народ сочиняет о Шукшине песни, легенды, байки, как сочинял их о Степане Разине и многих других героях, которых забывали правители, а людская молва и память передавали их имена из поколения в поколение, из уст в уста.

И запинаться нам о ноги Шукшина, как только мы начнем терять связь с землей родной, со всем тем, что определяется понятием "народное искусство".

Сегодня мы могли бы сказать Марии Сергеевне, матери Василия Макаровича, что Шукшин стал все-таки доктором - доктором наших душ.

В завершение своих записок предлагаю еще одно стихотворение о Шукшине:

С пахарем Микулою сравнили:

На все поле - он, соха, земля.

Сами бы его поборонили!

Сами бы, как этот сибиряк.

Сами бы! Но у сохи той пусто,

Поле недопаханным стоит.

Но, где он прошел, хлебами густо

Пашня золотистая звенит.

И встает Россия из тумана,

Кутается в пышные снега.

И "Шукшин" под шелесты бурана

Повторяет про себя тайга.

Та тайга, где в крепи своенравной

Русский дух восходит из глубин,

Где Шукшин - по-прежнему, как рана,

И по-прежнему - любимый сын.

Незадолго до смерти Василий Макарович придумал финал для своей повести "А поутру они проснулись" - финал, исполненный шукшинской простоты и мудрости.

Женщина-судья стыдит подсудимых-пьяниц, а в этот момент в зал входит чья-то старуха мать. Судья спрашивает:

– Вы кто?

– Я - совесть.

– Чья совесть? Их совесть?
– И судья показывает на пьяниц.

– Почему их? И ваша тоже,- отвечает мать.

Сгорая в каждом созданном образе, ранимый и болеющий, Шукшин был и остается нашей совестью.

Но для него самого совестью была мать, образ которой. незамутненный и милосердный, Шукшин пронес через всю свою жизнь, чувствуя с ней кровную и нерасторжимую связь, да еще вину, что волею обстоятельств, от него не зависящих, не до конца выполнил сыновний долг. Где б ни находился, издали окликал ее письмом ли, телеграммой, а в фильме "Калина красная" есенинской строкой:

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я...

Только пел ее преступник из исправительно-трудовой колонии.

Нельзя не сказать и о "второй матери" Василия Макаровича, Ольге Михайловне Румянцевой, которая в московское житье-бытье Шукшина многое для него сделала. Именно ее дом стал временным пристанищем для Шукшина, когда он остался в Москве после института.

– У Васи ничего не было. Был один талант. Он у нас жил как родной. Сюда к нам и его мама, Мария Сергеевна, приезжала. Переписывались мы с ней,- вспоминала позже Ольга Михайловна, уже почти не вставая с постели из-за недуга и возраста.