Чтение онлайн

Жена и не улыбнулась на шутку.

Друзья все понимали, заторопились вдруг, у каждого оказалось неотложное дело. Молодые супруги остались за столом вдвоем. Потемнел, подернулся пленкой соус на густо поджаренном цыпленке табака, бутафорской казалась горка оранжевых апельсинов.

— Пойдем, Надя.

На улице Алексей подержал на своих щеках Надины холодные ладони, поцеловал плотно сжатые, вздрагивающие губы.

— Увидишь, мать, должно быть, уже успокоилась, примирилась. Придем, а она, гляди, стол накрыла, увидишь...

И они увидели свои вещи на крыльце.

Алексей подергал дверь. Заперта. Постучал.

Постучал осторожно.

Никто не отозвался.

— Ничего, Надюша, ничего,— бормотал Алексей.— Главное — мы вместе.

Надя, всхлипывая, согласно кивала.

Алексей понимал: он должен, обязан что-то сделать, найти выход, не торчать же им во дворе до утра! Пере-коротать ночь в дровяном сарае, что ли? Ничего себе — веселая перспектива! О себе он меньше всего думал, а ног Надя... Как ее родители уговаривали их остаться жить у них! Комнату отвели, лучшую мебель туда перетащили, но Алексей отказался: матери и без того тяжело. Уж если на свадьбу не захотела приехать! Телеграммой вызывали. Лелеет свою злость, подкармливает ее, словно костер сухими ветками.

Пойти к соседям? Не хочется, чтобы люди знали о скандале в семье. Перед Надей стыдно. Ох, как стыдно своей беспомощности!

— Алеша! — окликнул кто-то. Алексей резко повернулся на неожиданный оклик.

Соседка стоит у забора в накинутом на плечи теплом платке. Она видела, как мать выносила вещи, и все поняла.

— Я знаю, Алеша, твою матерь с давних времен, а вот понять так до сих пор и не пойму. Что ей от тебя надо было? Женился на хорошей девушке, все мы этого ждали, знает вся деревня, что у вас любовь сызмальства, ей бы радоваться сыновнему счастью, а она куражится. Идемте ко мне, идемте. Матерь все равно вас в дом не пустит, хоть вы всю Вольную улицу на ноги поднимите. Переночуете у меня, а там видно будет...

Соседка предложила им чаю, включила телевизор, обняла Надю, сказала:

— Не убивайся так, девонька! Мне бы твои печали... Все живы, здоровы, перемелется — мука будет.

По первой программе транслировали международные соревнования по художественной гимнастике.

Алексей напомнил:

— Надя, а ты к гимнастике ведь охладела! Помнишь, маленькая говорила: «Вырасту, гимнастеркой буду!»

Соседка, вздыхая, хлопотала у кровати, шуршала простынями, взбивала подушки:

— Мне рано вставать, так вы уж тут сами... Завтрак вам на плите оставлю, подогреешь, Надя. Поспите подольше, утром на душе посветлеет, все образуется. Покойной ночи! Счастливые вы!

— Это мы-то? — обиженно переспросила Надя.

— А то кто ж другой? — женщина смотрела на Надю с укором. — Вы любите друг дружку, никто не собирается вас разлучать... Тебе, Надюша, не придется бежать утром рядом с воинским эшелоном, бояться потерять нз виду руку, махавшую солдатской пилоткой, или спутать ее с другой... Так мы и расстались на всю жизнь... Вместо любимого мужа в доме похоронка жи-

1!СТ...

Надя не отозвалась, но плакать перестала. Она обняла Алексея за шею обеими руками, крепко прижалась к нему, да так и уснула. Стоило ему чуть шевельнуться, как ее руки тут же снова настороженно смыкались, она словно боялась, что он уйдет или его кто-то отнимет.

Алексей же не смог даже забыться. После полуночи он осторожно высвободился из кольца Надиных рук, вышел во двор и как вор прокрался к своему крыльцу. I] комнате у матери горел свет. Тоже не спит! Но как только Алексей постучался в окопную раму, свет погас. Смотрел на темное окно, уверенный, что мать наблюдает за ним, плачет, конечно. Как дети, играющие в прятки! Кому это надо? И зачем?!

Но все же он не сразу ушел со двора, хотя уже и не надеялся, что мать откроет двери, откликнется. Хотелось поговорить с ней, как в тот раз, один-единственнын. Приехал тогда Алексей из армии в отпуск на десять дней. Мать нажарила картошки с салом, поставила на пол огурцы собственного соления, грибы, сметаной их залила обильно — так любил Алексей.

«Угощайся, сынок, ни разу мы еще с тобой не сидели, не говорили, все я тебя за мальчишку принимаю...»

Стала о себе рассказывать. Первый и, видно, последний раз. Такую мать, как в тот вечер, Алексей еще не шал. Возможно, радость встречи растопила ее суро-пость, а может, солдатская форма сына вызвала воспоминания.

«Вот, считай, сынок, я прожила уже свою бабью жизнь. Все... Обошла меня любовь, рядом была: руку протяни и возьми, да только рука моя короткой оказалась, дотянуться не успела, как злодейка перехватила мою любовь, завладела ею... А ты к ее дочке бегаешь!

Неужто мать не жалко? — Она сжала кулаки, потрясла головой. — Отец твой был хороший человек, ничего не скажешь, не обижал меня, жалел. А я не любила его, хоть и старалась, принуждала себя к ласке, покорности. Не дай бог тебе, сынок, такое испытать!.. Тяжелое такое послушание, мука одна...»

Улыбнулась. Но от этой улыбки у Алексея в горле запершило.

А мать снова за свое, скорое всего она думала вслух;

«Василия не за то осуждаю, что другую полюбил. За предательство корю: врать-то зачем было? «Теперь нас с тобой, Варюха, никакие силы не разлучат!» А увидел другую, покрасивше, и нюни распустил...»

Алексей любил мать, понимал ее, сочувствовал, но даже ради нее не мог отказаться от Нади,— эта девочка стала как бы частью его самого...

— Мама! — позвал он, приблизив лицо к стеклу.— Мама, открой, давай поговорим спокойно.

Дом казался заброшенным, нежилым.

— Мама, если ты не впустишь меня, завтра мы уедем. Открой, мама, я же знаю, ты не спишь!

Родной дом холодно смотрел на него темными, сердито поблескивающими окнами.

Вернулся к соседке.

Утром Надя достала из чемодана платок — тот, что вчера Алешиной матери дарила, развернула, подняла его перед окном, будто через него хотела поглядеть, что на соседнем ДЕОре делается, потом сложила аккуратно, сунула в полиэтиленовый мешочек — он слипался, не впуская платок,— обернула еще тряпицей белой — узелок сделала, посмотрела на мужа строгим, решительным взглядом, вышла и смело направилась во двор свекрови. Там она привязала сверток к ручке входной двери.

Алексей с трудом оторвал взгляд от этого, как бы приникшего к груди дома, белого свертка.

Вернувшись, Надя присела, положила руку на стол, другой взялась за спинку стула: поза такая, что, в случае чего, сразу вскочишь,— воинственная. Алексей с интересом, выжидающе смотрел на жену.

— Алешенька, ты в нашей семье старший, я тебе доверяю, мы сделаем так, как ты рассудишь, но я и свое хочу сказать. Мне жалко ее... Твою маму. Ей нелегко. Я, может, тоже не встретила бы такую, как я, невестку хлебом-солью. Человек ожесточился от обиды... Нам вот что надо сделать: уехать. Но не к моим родителям, нет! Твоей матери еще тяжелее будет.