Чтение онлайн

его, себя, и всех и вся ...

Сама себя в уме казня,

я, призывая злые чувства,

травила их, надеясь вскоре,

что их бушующее море

разрушит разом с треском, с хрустом

все наши с дочерью преграды -

и на катящейся волне

(столь нежной, будто в сладком сне!)

нас принесёт в приют наградой -

и это будет наша Гавань!

Добро - в ней признак самый главный,

а верховодит смысл здравый;

где все любимы и прекрасны,

где мир как солнце греет всех,

всем дарит счастье и успех ...

А значит, потуги напрасны.

Тамара Львовна, благо ей!

Я каждый день молила Бога,

чтоб дал ей сил, здоровья много

от благодарности своей.

И я боялась!
– если честно;

(боязнь быть может неуместна?)

да как бы вдруг не умерла,

не заболела, не слегла ...

Её поддержка полновесна

настолько важною была.

Потороплюсь, скажу скорей!

Притом сполна, скажу, как есть,

(и те слова почту за честь)

что дочь совсем была на ней.

А почему? Да дело в том,

что с рокового того дня

вся жизнь замкнулась для меня

в буквальном смысле на одном:

в погоне жёсткой за рублём.

И сразу я из домоседов

вмиг в летуна преобразилась.

Как полоумная носилась!

Но в нанимателях в беседах

сарказм с издёвкой вперемешку

сменяли горькую усмешку;

ломалась всякая надежда,

поистрепалася одежда.

Причём настолько, в самый раз,

идти на паперть в ранний час,

а не бежать, искать прилежно

всем обстоятельствам в угоду

себе доходную работу;

мне не везло и безнадежно.

Да зоркий здесь не нужен взгляд!

Я ощутила сразу шкурой

по зыбкой жизненной фактуре,

что угодила прямо в ад.

Казалось, что, взбесившись мир,

хотел в заглот сожрать меня

и бесполезна беготня;

на мне его финальный пир.

От невезений изнывая,

но всё равно не унывая,

в душе не проклинала мир.

Идя сквозь слёзы, боль, нужду,

и за авто кредит душивший

(на коем разъезжает бывший)

с терпеньем стойким наряду

я мысленно в ночи бессонной

встав на колени пред иконой,

как грудничок молила Бога -

равно, как он кричит о пище!

Как просит корку хлеба нищий;

помог бы только, хоть не много.

Я не просила избавленья,

всем бедам быстрого решенья,

чтоб те исчезли без забот.

Просила я любых хлопот,

побочный, хоть и тяжкий труд;

чтоб успевать - и там и тут;

а весь доход от всех работ

вносить в уплату за "оброк"

в назначенный банкиром срок.

Как вехи жизни не пестры,

мои ж, необычайно боле:

купалась я в их произволе.

Как погребальные костры

был каждый месяц - самый-самый -

цедящий кровь мою по граммам.

Помимо функций медсестры,

слыла в цеху техничкой бойкой,

в вечор в кафе посудомойкой,

в подъездах мыла, и в сортирах

и прибиралася в квартирах.

Да средь всей этой суеты,

всей нервотрёпки, маеты

вязала варежки, носки ...

Зажатой временем в тиски

их продавала я на рынке,

в мороз лихой (в осенних шмотках!)

да в перештопанных колготках.

Ну, в общем, билась, как на ринге!

От постоянного мотанья,

от недосыпа, голоданья

я исхудала, посерела ...

И часто обмороки были,

в глазах круги нередко плыли,

но как бурлак тащила дело.

Случалось, я в потоке драмы

остановлюсь среди дороги,

чтоб отдышаться от мороки:

мужчины ходят мимо, дамы!

Им всем тепло; они одеты

все по сезону; водят деток:

кто в садик, кто, наверно, в школу ...

и только я одна - осколок.

На проезжающих машинах

видала в окнах, как в витринах

я изумительных девиц -

весьма гламурных, светских львиц.

Ах, как завидовала им

разбитым существом своим.

Они ухожены и сыты,

фортуной вовсе не забыты.

И мне бы толику участья:

обняться с крошечкою счастья!

Неужто я не заслужила?

Неужто так не хороша?!

Иль не хватает куража?

Иль я пропащая страшила?!

Тогда и вспоминала вдруг:

"Я женщина!
– мой добрый друг, -

и даже в гуще гиблых мест -

созданье Божие небес".

Бывало, средь ночи немой

представ пред зеркалом порой

и созерцая лик свой блеклый,

(такой болезненный, померклый!)

я всё же отмечала в нём,

усталом облике своём,

наличие штрихов прекрасных

всем испытаньям не подвластных.

Причём уверенность росла,

что я напротив, расцвела.

И думалось нечаянно

мне в торжестве отчаянном:

ах, дура я, какая дура!

Такая ладная фигура,

а кожа бархатистая,

да искорки игристые

в глазах мелькают быстрые ...

И пусть, что только иногда.

Ах, как ещё я молода!

И сердце тешилось в груди,

что лучшее всё впереди ...

И я хранила в своём сердце

созвучием изящных терций,

оплот сверкающей надежды;

в неё всерьёз я верила -

да и была уверена!
–

мне не закроет она вежды;

она, всегда спасёт меня

посреди ночи или дня.

За всею спешкой непрестанной,

где перепутались дни ночи,

три года будто между прочим