Чтение онлайн

"Обеспечивается всем достоянием семьи Др.".

"За подделку кредитных билетов виновные преследуются по закону".

– Морду буду бить, - свирепо пояснял отец семейства эту юридическую предпосылку.
– Лучше бы ему, подлецу, и на свет не родиться. Ну-с, эмиссионное право на 2 тысчонки выполнили. Соня! Прячь в комод деньги и остаток материалов.

– Папочка, - попросил Володька.
– Можно мне выпустить свои полтиничные боны? Так, рублей на пятьдесят?

– Еще чего!
– рявкнул отец.
– Я тебе покажу заводить государство в государстве!! Не сметь.

– Ну, слава богу, - вздохнула жена Соня.
– Наконец-то у нас есть человеческие деньги. Коля, я возьму 29 рублей, схожу на рынок. А то у нас на кухне совсем сырья нет.

– Сырья одного мало, - возразил Дромадеров.
– Его еще обработать надо. Потребуется топливо и рабочие руки.

– Так я возьму еще сто рублей. Куплю дров и найму кухарку.

– Только скорее, а то население голодает.

На бирже новая монетная единица была встречена очень благожелательно.

В зеленной лавке дромадерки сразу были приняты без споров сто за сто, а мясник даже предпочитал их керенкам, на которых были очень сомнительные водяные знаки.

– Верные деньги, - говаривал он.
– Это не то, что советская дрянь. Обеспеченная, как говорится, блохой на аркане. Опять же скворцовки я приму, воропьяновки я приму, потому - и Скворцов господин и Воропьянов господин очень даже солидные финансовые заборщики. Их даже в казначействе принимают. А волосаток мне и даром не надо, потому что - это уже все знают - господин Волосатов сущий жулик, и свое эмиссионное право превысил раз в десять! А золотого запаса у него разве только коронка на зубе.

На денежном рынке дромадерки заняли прочное положение: при котировке за них давали даже скворцовки с некоторым лажем, а волосатовки предлагали триста за сто дромадерок - и то не брали!

Жена Соня расширяла два раза эмиссионное право, рынок искал дромадерок, как араб ищет воду в знойной пустыне, сам Дромадеров стал уже искоса с вожделением поглядывать на международный рынок, допытываясь у всех встречных - почем вексельный курс на Лондон и Париж - как вдруг...

Но тут мы должны предоставить слово самому Дромадерову...

Только он своим энергичным стилем может изобразить весь тот ужас, всю ту катастрофу, которая постигла так хорошо налаженный монетно-финансовый аппарат:

– Сначала обратил я внимание, что у подлеца Володьки появились цветные карандаши, конфекты и даже серебряные часы-браслет... "Где взял, каналья?" "Карандаши, - говорит, - товарищ подарил и конфекты тоже, а часы-браслет нашел"... Ну, нашел и нашел; ну подарили и подарили... Ничего я себе такого не думал... Вдруг, слышу, говорят, Володька на биллиарде сто рублей проиграл... "Где деньги взял?" - "Часы, - говорит, - продал".
– "Врешь! Они у тебя на руке!" - "Это я, - говорит, - другие нашел"... Подозрительно, а? Стал я приглядываться к дромадеркам, которые мне изредка в руки попадали, глядь, а на двух вместо "Тетрович" - "Петрович" напечатано.

Я к Володьке... "Ты, анафема? Признавайся!!" В слезы. Покраснел, как рак... "Я, - говорит, - папочка, только расширил эмиссионное право"... Ну, показал я ему это расширение права... До сих пор рука опухшая!..

– Чем же все это кончилось?
– спрашивал сочувственный слушатель.

– Крахом!
– отвечал несчастный отец, проливая слезы.
– Кончилось тем, что теперь волосатовки идут выше: за одну волосатовку четыре дромадерки... Каково? Все финансовое хозяйство разрушил, подлый мальчишка!

Володька

Завтракая у одного приятеля, я обратил внимание на мальчишку лет одиннадцати, прислонившегося у притолоки с самым беззаботным видом и следившего за нашей беседой не только оживленными глазами, но и обоими на диво оттопыренными ушами.

– Что это за фрукт?
– осведомился я.

– Это? Это мой камердинер, секретарь, конфидент и наперсник. Имя ему Володька. Ты чего тут торчишь?

– Да я уже все поделал.

– Ну, черт с тобой. Стой себе. Да, так на чем я остановился?

– Вы остановились на том, что между здешним курсом валюты и константинопольским - ощутительная разница, - подсказал Володька, почесывая одной босой ногой другую.

– Послушай! Когда ты перестанешь ввязываться в чужие разговоры?!

Володька вздернул кверху и без того вздернутый, усыпанный крупными веснушками нос и мечтательно отвечал:

– Каркнул ворон - "Никогда!"

– Ого!
– рассмеялся я.
– Мы даже Эдгара По знаем... А ну дальше.

Володька задумчиво взглянул на меня и продолжал:

Адский дух или тварь земная, произнес я, замирая,

Ты - пророк! И раз уж Дьявол или вихрей буйный спор

Занесли тебя, крылатый, в дом мой, Ужасом объятый,

В этот дом, куда проклятый Рок обрушил свой топор,

Говорит: пройдет ли рана, что нанес его топор?

Каркнул Ворон "Never more".

– Оч-чень хорошо, - подзадорил я.
– А дальше?

– Дальше?
– удивился Володька.
– Да дальше ничего нет.

– Как нет? А это:

Если так, то вон, Нечистый!

В царство ночи вновь умчись ты!

– Это вы мне говорите?
– деловито спросил Володька.
– Чтоб я ушел?

– Зачем тебе. Это дальше По говорил ворону.

– Дальше ничего нет, - упрямо повторил Володька.

– Он у меня и историю знает, - сказал со своеобразной гордостью приятель.
– Ахни-ка, Володька!

Володька был мальчик покладистый. Не заставляя упрашивать, он поднял кверху носишко и сказал:

– ...Способствовал тому, что мало-помалу она стала ученицей Монтескье, Вольтера и энциклопедистов. Рождение великого князя Павла Петровича имело большое значение для всего двора...

– Постой, постой?! Почему ты с середки начинаешь. Что значит "способствовал?" Кто способствовал?

– Я не знаю кто. Там выше ничего нет.

– Какой странный мальчик, - удивился я.
– Еще какие-нибудь науки знаешь?

– Знаю. Гипертрофия правого желудочка развивается при ненормально повышенных сопротивлениях в малом кругу кровообращения: при эмфиземе, при сморщивающих плеврите и пневмонии, при ателектазе, при кифосколиозе...

– Черт знает что такое!
– даже закачался я на стуле, ошеломленный.