Гей, пойду в зеленые я горы,Где шумит сосновый бор, как море, Понесу туда я свое горе,Кину его в горные просторы.Я свою кручину На сосну закину,В бор пущу свою тоску я -Пусть найдет другую.
‹19 июня 1901 г. Кимполунг›
* * *
Туча, дождь, а радуга дугою.Что же это, девушка, с тобою? Пашешь горе, сеешь грусть-кручину… Перестань! что толку, сиротина?Те поля не рутой Порастут густой,А отравой лютой,Горем да бедой.Пусть тебя печаль бы окружала,Знай свою пшеницу бы ты жала,А в пшенице маки с васильками Меж колосьев пестрели-мелькали.Заняла полоску -Жни, не отставай,А нагрянет туча -Дела не бросай.
‹12 августа 1901 г. Буркут›
* * *
Ой, как будто не печалюсь, все же я не рада,Что-то смутно-неприютно, на сердце досада.Я откину ту досаду прочь на бездорожье,А она взошла, красуясь, словно мак над рожью;А я мак тот посрываю да сплету веночек,Кину красный тот веночек в быстрый ручеечек:Плыви, плыви, мой веночек, до самого моря, Если буря не утопит, не избуду горя.Ой; не утопила буря красный тот веночек,От него ж волна морская покраснела очень.Горька вода в синем море, горько ее пить;Как бы мне свою досаду в море утопить?
‹20 августа 1901 г. Буркут›
* * *
Ой, пойду я в бор дремучий, где сосна сухая,Разожгу костер высокий – пусть заполыхает!Загорелась, запылала елка смоляная,И горит моя досада, как хвоя сухая.И огонь разбушевался, и досада вторит,Рассыпает, словно звезды, искры на просторе.Упадет, сверкая, искра звездочкой падучей,Да как раз вонзится прямо в сердце, неминуче!…Ну, лежи, досада, в сердце, если так уж вышло,Буду я тебя баюкать, колыхать чуть слышно.И прижмешься ты к сердечку, как дитя родное, В колыбели теплой сердца будешь век со мною. От толчка горячей крови колыбель качнется,Спи, дитя, и днем и ночью, пока сердце бьется!…
‹20 августа 1901 г. Буркут›
* * *
Тебя, как плющ, держать в своих объятьях, Укрыв от света, хочется порою;Не собираюсь жизнь твою отнять я,Как плющ руину, я тебя укрою.Обняв ее, он жизнь ей возвращает,Хранит от непогоды камень голый,Но и руина тоже охраняет Товарища, чтоб не упал он долу.Им хорошо вдвоем, как нам с тобою,Но час придет рассыпаться руине,И плющ она укроет под собою…Зачем он нужен здесь один, в долине?Ужель затем, чтобы, томясь в разлуке, Упасть измятым, раненным, без силы,Иль к тополю прижаться в тяжкой муке И для него страшнее быть могилы?
‹16 октября (?) 1900 г.›
* * *
Уста твердят: ушел он без возврата,Нет, не покинул,- верит сердце свято.Ты слышишь, как струна звенит и плачет? Она звенит, дрожит слезой горячейЗдесь, в глубине, трепещет в лад со мною: «Я здесь, я здесь всегда, всегда с тобою!»И в песнях ли хочу избыть я муку.Иль кто-нибудь сожмет мне нежно руку, Иль задушевный разговор ведется,Иль губ моих губами кто коснется -Струна звенит, как эхо, надо мною:«Я здесь, я здесь всегда, всегда с тобою!»Спущусь ли я в таинственные бездны,В мир образов знакомых иль безвестных. Видений темных, призраков, кошмаров, Томящих душу, наводящих чары,Вновь голос твой, овеянный тоскою, Звенит: «Я здесь всегда, всегда с тобою!»Минутный сон смежит мне тихо вежды, Уставшие от мыслей безнадежных,-И сквозь тяжелый полог сновиденья Я слышу голос милого виденья.Звенит, овеян тайною тоскою:«Я здесь, я здесь всегда, всегда с тобою!»И каждый раз, как слышу голос вещий,В глубинах сердца те цветы трепещут,Что для тебя с любовью я растила,Что взять с собой ты не хотел в могилу – Они дрожат и вторят в лад со мною: «Пусть нет тебя, но я всегда с тобою!»
‹7 июня 1901 г.›
КАЛИНА
Казак умирает, а девушка плачет:«Ты возьми меня в могилу, она горе спрячет!» «Ой, коли ты вправду верная подруга,Будешь славною калиной на могиле друга: Упадут ли росы рано на покосы,Не на гроб мой станут падать, а на твои косы… Станет жгучим солнце, дунет знойный ветер -Пусть костей моих не сушит, сушит твои ветви». «Разве тебе будет, милый, веселее,Если я в моей печали ярко заалею?Разве тебе будет, милый мой, отрадней,Если в горьком моем горе буду я нарядней?Станут ли милее гроб с могильной тьмою,Если я зазеленею калиной немою?»«Ой, и мать не станет так тужить о сыне,Как ты, моя калиночка, в девичьей кручине…»Ой, еще над милым трава не взрастала,А уж бедная подруга калиною стала.И дивятся люди и малые дети,Что вовек еще такого не было на свете.«Чья это могила,- спрашивают люди,-Что над нею цвет калины и мороз не студит,Что на той калине и листья кудрявы,А меж белыми цветами ягоды кровавы?»Шумела калина над холмом родимым:«Ой, что ж я стою немою над моим любимым? Дерева не тронешь – слова не проронит,А ножом его порежешь – запоет, застонет,А кто ветвь срезает, на дудке играет -Тот калиновой стрелою грудь себе пронзает».
‹20 июня 1901 г. Кимполунг›
* * *
Острым блеском вдруг волны заискрились После бури в прозрачную ночь,Будто войско мечами булатными Хочет снять вражьи головы прочь.Блеск оружия, рокот раскатистый…Будто встал возмущенный народ.Будто сила народа могучая Непреклонно на приступ идет.Каждый меч – луч светила небесного,- Вниз упав, снова блещет во мгле,Каждый звук – отзвук силы бунтующей, Изменяющей жизнь на земле.Море, море, людское, народное,Из чего ж ты оружье скуешь?Что же будет, что станет на пустоши, Вместо мира что ты разобьешь?…
‹8 октября 1902 г. San Remo›
ДЫМ
«И дым отечества нам сладок и приятен», Землею итальянской проезжая,Я мысленно все время повторяла Знакомые слова, и мне казалось,Что вижу я далекие селенья:Идут и песню девушки поют,Хозяйки хлопотливые встречают Своих коров и пастушка с отарой, Хозяева, не прибавляя шагу,Степенно возвращаются с работы,Тайком поглядывают на дымок,Что вьется над трубою невысокой,И думают: «Ну, вот уже и ужин…»Мне виделись росистые луга Волынские: вдали чернеет лес Зубчатою стеной, и нависает Над ним туман безмолвным, серым морем Эй, вы, в лесу иль в поле, берегитесь,То вероломно движется трясучка!Но не страшит поехавших в ночное Туман в лесу, где манит их дымок:Там развели товарищи костер,Там сухо и тепло, роятся искры,Как золотые пчелы, пляшет пламя… «Скорее – на дымок!…»А я смотрела На итальянские бездымные селенья (Огня так мало нужно для «поленты»)И на поля, на страшные «ризацца» [52]Где невидимкой реет малярия,Ни дыма не боясь и ни огня,-И в каждом стуке мчащихся вагонов Одно мне слово чудилось: «Чужбина».Туннель! И дым влетел ко мне в окно Прогорклой тучей,- нехороший дым.Иль нехорош был уголь итальянский?Так не душил и дым в курной избе В моем Полесье… Как там славно пели На свадьбе дружки,- хата вся звенела,Был чистым звон, без хрипоты, хотя Едва виднелись лица в туче дыма;Тот горький дым нам выедал глаза.А все ж не так, как этот: потому ли,Что он древесный был – и наш, родной?…«Sampierdarena!» [53] Слава тебе, боже!Уж скоро Генуя, а там и отдых,И море, и веселый небосклон,И древний город гордой красоты Отважного, свободного народа…«Вот Генуя»,- куда-то вдаль рукою Показывает старый господин.А я смотрю – не вижу: мгла закрыла.«Скажите, сударь, часто ль тянет с моря Такой туман?» – я задаю вопрос.«Туман? То вовсе не туман, а дым.Он здесь всегда. Да поглядите сами!»И вправду: там, у пристани громадной,Во мгле седой похожие на мачты,Вздымались трубы тонкие,- и сколько Их было! Целый лес! «Да, здесь растет Богатство наше!» – важно молвил спутник,Но не были хрустальны окна фабрик.Из окон то богатство не сияло,Там, в окнах, что-то темное гнездилось…Я вспомнила тогда приморский город.Не итальянский, а другой, и третий,Четвертый,- у иных, родных морей,И город не у моря,- у реки Стремительной, гудящей на порогах,Как рейнская скала, где гул воды Какие-то колеса заглушают…А там – и села, даль полей, кудрявых От свекловицы… И повсюду трубы Высокие-высокие, как сосныНа горных кручах – разве что без веток… Мы въехали в предместье. Там стояли Задымленные, черные дома,Угрюмо сгорбившись. К печальным окнам Белье приникло, как сама нужда:Не выгнать,- хоть в окно гони, хоть в дверь. Выглядывали призраки из окон – Невольничьи, измученные лица,И плыл над ними дым, легчайший дым:Не душит он, глаза не выедает,А только небо прячет от людей.И солнышко у них крадет, и пьет Людскую кровь, и гасит свет в глазах,И все цвета из-за него седеют.Никто его не видит, но всегда,И днем и ночью, каждое мгновенье, Отчетливо, хоть скрытно и беззвучно,Он говорит: «Я здесь, всегда я здесь».Тот итальянский дым проник мне в сердце,И дрогнуло оно, и онемело,И больше не твердило мне: «Чужбина».
52
Рисовые поля (итал.).
53
Сампирдарена – последняя станция перед Генуей. (Прим. Леси Украинки.)
‹21 января 1903 г. San Remo›
НАДПИСЬ В РУИНЕ
«Я, царь царей, я, солнца сын могучий, Гробницу эту выстроил себе,Чтоб прославляли многие народы,Чтоб помнили во всех веках грядущих, Чтоб знали имя…» Дальше сбита надпись, И даже самый мудрый из потомков То имя царское прочесть не может,Кто сбил ее – завистливый властитель Иль просто время мощною рукою,Никто не знает. Росписью узорной Под нею слов начертано немало Про славу безыменного владыки,И царские показаны деянья:Вот царь сидит высоко на престоле, Народы с драгоценными дарами Идут покорно, головы склоняя.А он сидит, как истукан из камня,Над ним цветные перья опахал.Лицо его похоже на Тутмеса,И на Рамзеса, и на всех тиранов.Вот ухватил он за волосы сразу Одной рукою несколько повстанцев,И меч кривой над ними он занес.Лицо его похоже на Тарака,На Менефта, как и на всех тиранов.С лицом все тем же львов он убивает, Левиафанов ловит, птиц он бьет,Полями едет по телам убитых,И веселится по своим гаремам,И подданных на битву посылает,И мучит он работой свой народ,Той страшною египетской работой,Что имя царское должна прославить.Народ идет, как волны в океане,Без краю, без числа, на поле битвы, Коням тирана стелется под ноги.А кто в живых из тех людей остался,Тот гибнет на египетской работе.Царь хочет для себя на их могилах Построить памятник – да сгинет раб!И раб копает землю, тешит камень, Кирпич для стройки делает из глины, Возводит стены, статуи большие,Сам на себе, запрягшись, возит, строитII создает великое навеки,Прекрасное творит неповторимо -Резьбу и роспись, статуи, узоры.И каждая колонна и рисунок,Резьба и статуя, и даже камень Незримыми устами произносят:«Меня творил египетский народ».Давно в могиле царь с лицом тирана, И от него осталась только надпись,Певцы ученые, мечтая, не старайтесь Найти царя исчезнувшее имя:Судьбою создан из его могилы Народу памятник – да сгинет царь!
‹28 августа 1904 г. Зеленый Гай ›
* * *
І
Когда мне очи милого сверкают,В душе цветы, сияя, расцветают,В душе цветы и звезды золотые,Но на устах слова не те, другие,Совсем, совсем не те, что снятся мне, Когда в ночи лежу я в полусне. Наверно, нет и языка такого,В котором было бы такое слово.Я плачу и смеюсь, дрожу и млею.Но вслух тех слов промолвить не умею.