Как жаль, что не дано мне струн живых, О, если бы уметь играть на них,Могучую бы песню я играла,Она бы собрала богатств немало, Сокровища, что спят в душе на дне, Сокровища, что не видны и мне,Но сердцу дороги, неоценимы,Как те слова, что непроизносимы.
III
Когда б я всеми красками владела, Я их перемещала бы умело И рисовала б ярким самоцветом,Как солнца луч рисует жарким летом. Договорили б опытные руки,Чего договорить не могут звуки, Ты видел бы горящий в сердце свет… Ох, красок, струн и слов у сердца нет… И то, что тайно в нем цветет весною, Умрет, наверно, заодно со мною.
‹2 ноября 1904 г. Тифлис›
* * *
Не погибли золотые терны,Только почернели.Не засохли в чистом поле маки, Только побледнели.Приди, солнце, под мое оконце, Свети, свети ясно,Чтобы черные сверкали терны Позолотой красной.Загорись и ты, мое сердечко, Запылай пожаром,Коль ношу в тебе цветок кровавый, То пускай недаром!
‹2 октября 1904 г.›
«ПЕСНИ ПРО ВОЛЮ»
I
Люди идут и знамена вздымают,Словно огни. Словно дым, наплывают Толпы густые. Колышется строй,«Песни про волю» звенят над толпой.«Смело, друзья!» Что ж так песня рыдает? «Смело, друзья!» Как на смерть провожает. Страшно, какой безнадежный напев,Кто с ним на битву пойдет, осмелев?Нет, не про волю та песнь! Про неволю Плачет с какой-то неслыханной болью Голос печальный, значение слов Плач погребальный скрывает, суров.«Смело, друзья». Провожая на плаху, Брату ль поют, чтоб не ведал он страху? Плачут бессильно, рыдая над ним,Будто его зарывают живым.В страшное время мы жить начинали, Шли мы на бой в предрассветные дали, Нам эта песня твердила, звеня:«Нет, не дождаться вам светлого дня!»Что вам до этого? Вы молодые,Ныне к лицу вам и песни иные.С вашею волей живется вольней,Рано вам петь панихиду по ней.Пусть расцветает она, величава!Что вам далась эта песня-отрава?С этою песней мириться нельзя,Новую песню слагайте, друзья.Так, чтоб она засияла лучами,Так, чтобы ясное красное знамя,Следом за нею взлетев в небеса,Реяло гордо, творя чудеса.
‹1 июля 1905 г. Колодяжное›
II
Откуда льется гимн Марселя? Неужто славы день настал? Неужто цепи отзвенели?Ужель насильник с трона пал?Где наше оружье?Где воинский строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?Ведь это песня батальона, Который в смертный шел поход,Который под свои знамена Скликал бестрепетный народ.А наши где ружья?Где воинский строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?Ужель разбиты казематы В твердыне царской вековой? Коль слышны звуки канонады - Ужель последний грянул бой?А где наши ружья?Где воинский строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?Быть может, вражьи челядинцы Спешат свободу обуздать?Иль то решили украинцы За волю дружно постоять?Так где ж наши ружья?Где воинский строй?Чьей кровью обрызгай Наш путь боевой?Ужель средь вражеской оравы Не реют больше бунчуки?И пред царем свои булавы Уже не клонят казаки?Взгляните ж, где ружья?Где воинский строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?Нет, от Москвы и до Варшавы Жупаны алые кругом,-Казаки «добывают славы» Нагайкой, саблей и штыком.В кого ж из ружей Прицелился строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?У нас же льется гимн Марселя, Как будто славы день настал, Как будто цепи отзвенели И враг поверженный упал.Где наше оружье?Где воинский строй?Чьей кровью обрызган Наш путь боевой?
‹1 июля 1905 г. Колодяжное›
III
«Нагаєчка, нагаєчка!» -поет иной подчас И с присвистом и с топотом в лихой несется пляс. А что же вас так радует, любезные друзья?По чьей спине гуляла так «нагаєчка твоя»?Над нами ведь прошлась она, родимая земля, Недаром мы запомнили «восьмое февраля»,Коль будем мы раздумывать о том веселом дне, Нагайка прогуляется еще раз по спине.Над собственным позорищем мы шутим иногда. Неужто мы, друзья мои, без всякого стыда?Знать, песня не родилася, чтоб волю воспевать, Коль кое-кто, как бешеный, пустился танцевать.Неужто, как невольники, мы, упершись в бока, Под плетками плантатора ударим трепака?Иль мы хотим, отдав себя на божью благодать, Такою «карманьолою» тиранов испугать?
‹1 июля 1905 г. Колодяжное›
* * *
Мечта, не предай! По тебе я так долго тужила,Столько безрадостных дней, столько бессонных ночей…А теперь на тебя всю надежду свою возложила.О, не угасни ты, светоч бессонных очей!Мечта, не предай! Ты лила свои чары так долго,-Жадное сердце мое насыщено ими до дна.Обольщенья пустые меня от тебя не отторгнут,Мне ни горе, ни мука, ни смерть не страшна.Ради тебя от других отреклась я мечтаний,Уж не мечту,- ныне жизнь я свою отдаю.Пробил час, и, пылая, душа поднимает восстанье,Не сверну я с пути, на котором стою.Жизнь за жизнь! Только так! Пусть мечта моястанет живою!Слово оденется в плоть, если живое оно.Кто моря переплыл и сжег корабли за собою,- Обновленным вернуться тому суждено.Раньше, мечта, ты парила орлом надо мною,-Буду сама я летать, мне свои крылья отдай,Я хочу пламенеть, я хочу жить твоею весною,А придется погибнуть за это – пускай!
‹3 августа 1905 г.›
* * *
Холодной ночью брошенный костер Нашел однажды путник одинокий. Вокруг чернел непроходимый бор, При лунном свете полосой широкой Зола белела. Хворост, щепки, сор Торчали в ней, и кучкою убогой Дрова лежали. Видно, кто-то здесь Залил костер, но он сгорел не весь.И путник осторожными руками Потухший пепел начал шевелить.Вот искорка мелькнула под ногами.Он, раздувая, стал ее ловить,Зола затлела звездами, но пламя Не удалось дыханьем оживить,И, потрудившись без толку, прохожий Ушел ни с чем, унылый и продрогший.Но искра не угасла под золой И до рассвета, как живая рана,Язвила мрак холодный и сырой,II жар больной чуть тлел среди тумана. Лишь на заре сквозь тонкий дым струей Пробилось пламя, ярко и багряно.Когда же солнце встало поутру -Огонь, как зверь, свирепствовал в бору.
‹Июнь (?) 1906›
* * *
За горой зарницы блещут,А у нас темно и бедно,Воды черные в затоне Плещут неприметно.В небе молния сверкает,А у нас во мраке тонет,В черный гроб вода глухая Светлую хоронит.Но сверкающему свету Покорится мрак глубокий В час, когда все небо вспыхнет Бурей светлоокой.В час, когда пронижет волны Серебристыми мечами,В час, когда на дно заглянет Быстрыми очами.И в ответ на это пламя Свет в затоне разольется, Если блеск высоких молний В глубину прорвется.
И обжигает пламенным дыханьем.Какая-то неистовая свадьба!Песок поет, как будто в дудку дует,Тяжелую нарушив неподвижность,И, вторя, камешки как в бубны бьют.Так кто же там в слепящей желтой мгле Затеял править пляску в честь хамсина?Кто веет покрывалами сквозными,Кружась так быстро, быстро в легком танце?… Таинственные нежные плясуньи -Пустыни скорбной ветреные дети!«Прикрой глаза! Засыплю, иностранка!»И тут хамсин плащом своим ревниво От взора моего закрыл танцорок.Никто не смеет видеть их. Араб К земле склонился посреди пустыни,Как в час молитвы. «Так! Молись! Молись!Я старый бог, я твой могучий Сет,Я разорвал на части Озириса И тело разметал по всей пустыне.Ох, как тогда Изида зарыдала…» [55]Былое вспомнив, весел стал хамсин,И сдвинулась тогда пустыня с места И в небо ринулась. И в желтом небе Померкло солнце – око Озириса,И показалось мне – весь мир ослеп…
54
Хамсин – южный ветер огромной силы, известный европейцам под именем самума. Зимой его не бывает, он начинает дуть весной.
55
Древняя египетская легенда говорит о том, как злой бог Сет убил доброго брата Озириса и как потом Изида, жена Озириса, искала своего супруга, чтобы оживить его.
‹5 апреля 1910 г. Гелуаи›
II. ДЫХАНИЕ ПУСТЫНИ
Песок лежит – спокойный, золотой.Но каждая гряда и холм любой -Все о хамсине здесь воспоминанье.Феллах трудолюбивый строит зданье,-Здесь мимолетных иностранцев рой Найдет гостиницу и сад густой.Феллах могуч: все – рук его созданье.Одна беда – оазисы в пустыне Не для него… Вот он узоры пишет Под самой крышей… Ткань на нем колышет, Скользит горячий ветер по холстине,Пот осушает… дальше по равнине Летит… опять, опять… Пустыня дышит.
Грезят без грезы…Откуда же грохот и свист?Слышится дробь барабана, трубы раздается звучанье!Эй, замолчите!Кому эта песня нужна?Им все равно! Маршируют, гремят англичане,Грозно вдоль Нила идут, чтобы вся трепетала страна.Только прошли, тишина опустилась за ними,Будто завесой упала огромной, тяжелой, глухой.Пальмы послушно, печально поникли ветвями сухими -Можно подумать, сам бог придавил эти ветви рукой.Небо от жара белеет и вот уже в пепле седеет,- День без остатка сгорел в напоенной огнем тишине.Бледная ночь; темнота растерялась, не смеет В жгучую тишь снизойти. Ни единой звезды в вышине.Мир будто мертв. Перед сном не откликнется птица. Всюду летучие мыши бесшумно шныряют одни,Будто восток призывают признать тишину и смириться. Бархатным, тихим крылом тишину умножают они.