Чтение онлайн

По пути на сход ко мне зашел Илюшка. Он теперь настоящий мужик. Не знаю, прибавилось ли в нем ума, зато фасон налицо. Важный стал. Руку подал не как прежде, с дурашливой улыбкой, а протянул ее издалека, будто лопату.

— Здорово, Петр Иваныч.

— Здорово, Илья, — так же важно отвечаю я ему, — как живете с законной супругой?

— Помаленечку, — говорит он и глаза ведет к потолку, будто что увидел там. — А вы?

— Мы? — удивился я. — Он перешел на «вы». — Мы, как бог поможет.

— Бог-то бог, сам не будь плох, — сказал он поучительно.

На Илюхе новый пиджак и брюки. Разглядев, я догадался. Он вычернил свою шинель — и костюм готов. Но откуда новые сапоги? Может быть, на пенсию купил? А может быть, тесть Палагин?.. Словом, дело его, Илюхино. Нет, недаром посмотрел Илья на потолок. Оглядев еще стены, пол, домашнюю утварь, он деловито, будто впервые все это увидев, заявил:

— Плохо живете.

— То есть, как плохо? — не понял я.

— Бедно, — пояснил Илюха. — Избу надо переделывать.

— Правильно. Советую тебе с моим отцом об этом поговорить.

— Сам берись, на отца не надейся.

— Он — командир, — ответил я, все более удивляясь хозяйственности молодожена.

— В такую избу ни одной девки не сосватаешь, — проговорил Илья, и в голосе его даже бас послышался.

— Вот как! У вас изба не лучше, а все-таки сосватали.

— Мы — дело другое. Мне тесть сруб сторговал. С отцом делюсь. Сам хозяин буду.

Сказал и от удовольствия даже зажмурился.

— Что ж, — промолвил я печально, — ты в сорочке родился. Тебе вон какого тестя послал бог.

— Сам не будь плох, — опять и совсем уже ни к чему повторил он. — Пойдем на сход.

Сыпал мелкий, бесконечный осенний дождь. Кое у кого в избах горели огни. В темноте хромоногий друг несколько раз налетал то на оглобли, то на брошенную небрежным хозяином дугу. Я очень боялся, что Илья повредит себе ногу. Он шел впереди. Раньше всегда плелся сзади меня, а теперь даже рядом идти не хочет. Изменился человек! Не считает ли он меня мальчишкой, а себя всамделишным мужиком?

Сход во «въезжей» избе. Она — просторная, пятистенная. Илюха проталкивается сквозь народ и изредка кое–кому небрежно сует руку, иных он будто не замечает, хотя они и окликают его. Совсем заважничал зять богатого вора Палагина. Я отстал от него и остановился возле Андрея, с которым мы ездили в город. Андрей мне теперь как бы стал родным человеком. Обрадовался и он, увидев меня. Глаза его под черными лохматыми бровями загадочно блеснули. И мне уже чудилось, вот подмигнет и скажет: «Знаю, знаю. Э–эх, девка-то, а?» Но он ничего не сказал. Просто мне самому так хотелось. Я поздоровался с ним, и мы стали слушать, что говорил староста. Тот в чем-то оправдывался. Шум и выкрики мешали слушать. Особенно шумели солдатки. Оказывается, была ревизия денежных дел, и выяснилось, что староста растратил не только мирские деньги, но и пособие, полагавшееся солдаткам.

Главный учетчик, Иван Бусанов — инвалид японской войны — хорошо знал законы… Стоял он возле большого стола и, держа в руках огромную книгу-, вычитывал из нее статьи расходов. Очки у него держались на веревочке, которая опоясывала гладкие длинные волосы, делавшие его похожим на монаха. Глаза — острые, суховатые, лицо с небольшой бородкой, строгое, пожалуй, даже злое. Знали, что Иван Бусанов ничего не утаит.

Староста Ефим Чулков совершенно потерял облик гордого самоуверенного человека. Он стоял пунцовый, в глазах — испуг. Прежде аккуратно расчесанная борода его — теперь жалкая, растрепанная бороденка; бляха болталась на груди, как ненужная. У старосты «перерасход», как мягко намекал Иван Бусанов, и все догадывались, что староста просто «хапнул» да еше пропил с писарем, который тут же сидел за столом и строчил что-то. Писарь держал себя спокойно, с достоинством. Дело как бы его совсем не касалось.

Иван Бусанов читал не торопясь, нараспев, словно наслаждаясь, и в его певучем голосе слышалась тонкая насмешка. Когда народ смеялся, он с удивлением смотрел на всех, — лицо становилось строгим, — а едва стихали, снова вычитывал статьи расхода. Всех особенно заинтересовали расходы по поездкам в соседнее село Арчаду к одному мужику. У мужика был седой, симментальской породы, бык. Старосте и писарю эта скотина очень приглянулась, и они непременно хотели купить быка для общественного стада. Общество уже доподлинно теперь знало, какой породы бык, сколько ему лет, сколько за него просят, сколько дает староста, — знали стар и мал, но вот самого быка не видели, и был ли он в самом деле, тоже неизвестно. К сущности, не бык интересовал народ, а статьи расходов по поездкам в Арчаду. Их, этих статей, очень много. В книге расходов они озаглавлены очень коротко и всюду одинаково:

«Еще в Арчаду, по быку».

И сумма расхода на поездку.

Суммы разные — то больше, то меньше.

Поездки «по быку» начались еще с зимы прошлого года и продолжались до последнего времени. Поездок этих было записано не менее полусотни, оттого–го они и запомнились при чтении. А в самом деле староста с писарем ездили в Арчаду не более трех раз. Это все знали. Слышался злой смешок, а под конец уже хохот, когда Иван читал эти статьи о быке.

Кроме того, он очень своеобразно выговаривал слово «еще»: он произносил его мягко, нежно — «эщэ».

Вот он читает:

— «Эщэ в Арчаду — рупь семьдесят пять».

— Квасок, — восклицает кто-то, — четвертная.

— «И эщэ в Арчаду, — читает Иван, — и эщэ рупь семьдесят пять».

— На похмелку, — добавляют из толпы.

Прочитав несколько статей об уплате пастухам, сторожу, за въезжую, Иван, переждав, с особым наслаждением снова:

— «И эщэ в Арчаду по быку… два двадцать».

— Ого, это бражка. Она крепче.

Когда дошел до последних месяцев, Арчада стала дороже вдвое.

— «Эщэ в Арчаду, — прижмурил суровые глаза Иван, — три рубля пятьдесят копеек».

— Самогон! — догадались люди и начали спорить, у кого же такой дорогой самогон.

Староста отвернулся. Он рассматривал картину «Битва Кузьмы Крючкова с немцами». Картину эту староста видел тысячу раз.

Кончив читать, Иван медленно снял очки, еще медленнее завернул их в бумажку и тихо сел.

На старосту насчитали более трехсот рублей. Из них около двухсот следовало солдаткам. Наступило молчание. Все смотрели на старосту, а он никак не мог оторваться от картины. Очень она ему понравилась.

— Староста, отвечай! — наконец не вытерпел старик Григорий и стукнул палкой о пол. Очень строг этот старик.

Старосту словно кто силой повернул к народу. Лицо у него горело, рот открыт широко, хотел что-то сказать, да так, не сказав, плюхнулся на колени, ударился лбом о грязный пол и лишь одно вымолвил:

— Мир, прости, грешен!

Староста знал народ, народ знал не первого старосту. Редкий был без греха, и не было еще случая, чтобы «мир» не прощал старосту, если он падал на колени, а потом ставил ведро водки за «прощу».