Повести
Шрифт:
— Мать не услышит?
— Мать в той избе будет.
— Неси солому! — чуть не вскрикнул я.
Ног под собой не чувствуя, я вышел на крыльцо.
Взглянул на небо. Очень ярко светили высокие звезды. Падающие то и дело, прочерчивая тьму молниями, сыпались, как овес из ковша. Они гасли где-то за гумнами, за селом.
— Простудишься после чая, — послышался из сеней голос Арины. — Иди, вам Елька на полу постелила.
«Елька постелила!» — это звучит как лучшая музыка.
В сенях я столкнулся с Игнатом.
— Что же ты руку не перевязал? — вспомнил он.
— Э–э, забыл. Доеду как-нибудь.
Лена укладывала сестренку, что-то говорила ей. Теперь Лена была без платка, и я то и дело поглядывал на нее, на круглую небольшую голову, на почти расплетенную косу.
— Закрой глаза и спи, — сказала она сестренке. — Гасить огонь? — обернулась она и посмотрела на меня. Лицо ее немного раскраснелось, пряди волос упали на лоб.
— Да, гаси, Лена.
Тьма в избе. Тихо. Чуть скрипнула кровать. Слышу, как Лена начинает раздеваться. Легкое потрескивание и шорох. Она расстегивает кофту. Что-то белое мелькнуло. У меня часто забилось сердце. Она легла, вздохнула. И стало совсем тихо…
Почудилось, что прошло уже много времени и она уже уснула. Хочу встать, подойти. А вдруг Игнат проснется? Глаза привыкли к темноте. В избе словно туман, освещенный мерцающими звездами. Кровать ее будто рядом стоит, только руку протянуть. Тихонько сбрасываю с себя шинель, приподнимаюсь… шорох соломы оглушителен. Опять лежу, и вечностью кажутся минуты. Хотя бы кашлянула, дала знать, что не спит. Вдруг подойду, а она спросонок вскрикнет!
Что-то всколыхнуло меня, и я, уже не раздумывая, встаю и на цыпочках иду к ней. Вот и кровать. Лена лежит лицом к сестренке. Затаив дыхание, нагибаюсь над ухом, хочу что-то шепнуть, но в глазах вдруг мутнеет, голова кружится, и я едва не падаю… Спит она или нет? Рука моя тихо дотрагивается до ее волос. Пусть спит, так лучше. Я всю ночь буду сидеть возле, слушать ее дыхание…
— Леночка, — шепчу я, низко склонившись над ее ухом, сдерживая дыхание. — Ты спишь?
Она громко передохнула и совсем затихла. Полуобернув ко мне лицо, спрашивает:
— А ты что не спишь? Скоро утро.
— Еще не скоро. Я посижу с тобой. А ты спи, я не помешаю. Мне, ей–богу, не спится. Я караулить тебя буду.
— Надоест.
— Леночка, не надоест. Всю жизнь вот так и просидел бы возле тебя.
— Чудной ты! Какое же слово ты хотел мне сказать?
— Большое, Леночка. Выговорить вот его сразу не сумею. Я тебе два письма написал.
— Не получала.
С собой привез. Фамилии твоей не знаю.
Она тихо смеется. И верно, смешно!
— Скажи, как фамилия?
— Не скажу, — и опять смеется. — Чудной!
— Все равно узнаю. Ты мне письма присылать будешь? — и я низко склоняюсь над ее лицом.
Она долго молчит, закрыв глаза. Еще раз спрашиваю, и она медленно отвечает:
— У–ви–жу.
Что же еще ей сказать! Разве все сразу? Нет, нет. Пусть из писем узнает. Но их надо передать. Духи тоже. Они у меня в кармане шинели. На цыпочках подхожу к постели, мимоходом слушаю, крепко ли спит Игнат, и достаю флакон.
— Леночка, тебе подарок из города прислали.
И я подношу к ее глазам флакончик. Она едва видит его во тьме. Берет, догадывается и, не открывая, нюхает. А я, боясь, что она отдаст мне его обратно, немного отодвигаюсь.
— Кто прислал?
— Чудак один, — отвечаю я, — парень лет двадцати двух.
— Не знаю такого.
— Знаешь. Он с приметами.
— С какими?
Хотел сказать: безрукий, веснушчатый, но она сразу догадается.
— Одна в нем примета: влюбился он в тебя и скоро… с ума сойдет.
— Не знаю такого.
— Да что же, тебя разве никто не любит?
— В городе? Нет.
— А… тут… в селе? — спрашиваю я с замиранием сердца.
Не скоро отвечает она, и лучше бы не отвечала:
— Есть.
В горле у меня пересохло. Хотел спросить, кто он, но не все ли равно?
— А… ты… его… любишь?
Она не отвечает. Я подсаживаюсь снова к изголовью, смотрю ей в лицо. Глаза открыты, она смотрит вверх.
— Любишь его? Леночка, скажи…
— Зачем тебе? — тихо говорит она.
— Да ведь я… эх… Из писем все узнаешь.
— Влюбился? — спрашивает она просто и даже холодно.
— Лена, — шепчу я, и спазмы сжимают мне горло.
— В своем селе девок много.
— Их везде много, — почти сквозь слезы говорю я.
Мы снова долго молчим.
— Иди-ка, ложись спать… Не тревожь себя…
Я вздрагиваю от испуга и радости: она тихо и нежно проводит по моей спине ладонью.
— Хорошо, хорошо, Лена, пойду спать. Слушаюсь тебя. Но ты не забудь, — хотел сказать, что «я тебя люблю», язык не повернулся, — не забудь ответить на письма.
Снова сердце замерло. Спать! А утром встанем рано, она еще будет спать, и я уже не увижу ее. Когда-то придется выбраться в город! Главное, не скажу ей того слова, которое рвется наружу.
Пьян я, что ль? Сделал один шаг и качнулся. И удалился от Лены будто на версту… Нет, нет, скажу.
Не помня себя, возвращаюсь к ней, низко склоняюсь над ее лицом.
— Лена, ты мне… очень… очень… нравишься!
Не дожидаясь ответа, не желая его, быстро шагаю к постели и сваливаюсь. Слышу ее вздох, вот через некоторое время она повернулась, вероятно, лицом к сестренке, еще вздохнула, и стало тихо–тихо в темной избе.
Меня разбудил Игнат. И первый мой взгляд был туда, в ту сторону. Лена спала, заложив руку за голову. Мать собиралась затапливать печь. Игнат пошел запрягать лошадь. В окнах уже свет. Быстро собравшись, я несколько раз нарочно близко подходил к спящей Лене, смотрел на нее, а когда мать вышла во вторую избу, я нагнулся над Леной и не знаю, какая сила удержала меня: так хотелось поцеловать ее тихо–тихо, чтоб не проснулась. Неужели она ничего не слышит?