Чтение онлайн

На эту «прощу» и рассчитывал староста.

Опять молчание. Многие отвернулись. Стыдно видеть старосту с бляхой на груди поверженным на колени.

— Ми–ир, — простонал Ефим, — христа–ради! Бес попутал…

Трижды должен староста просить прощения, трижды кланяться и в третий раз уже обещать угощение.

«Мир» молчал. Даже бабы молчали. Писарь уткнулся в бумагу, что-то писал. Иван Бусанов сидел за столом, будто в гостях. Ни один мускул, ни одна складка не шевелились на его постном лице.

Вот он, третий земной поклон старосты. Снова качнулся вниз, на лоб пали волосы, и, когда поднял голову, на глазах у него явственно проступили слезы. Хороший признак! Староста кается сердцем.

— Батюшка–мир, сделай прощу…

Помолчав, тихо, но чтобы все слышали, совсем неплаксивым голосом добавил:

— Ведро.

Как кнутом ударило это слово и первым ударило сапожника Якова.

— Мужики! — заорал он, раздвигая народ, — что казнитесь! Простить надо! Всех прощали!

— Знамо, простить, — поддержали Якова. — Встань, Ефим.

И вот уже сход закричал, загалдел, народ оживился, и, кто что говорил, не поймешь. Были выкрики и не о старосте, не о его растратах. Кричали о караульщике, который спит по ночам, о дезертирах, которые воруют кур, ягнят; о плотине, которую чинить бы надо, да, пожалуй, теперь поздно, о наборе солдат, который вот–вот объявят. О Гагаре кричали, что он повысил гарнец за помол, о драке снох–солдаток чьих-то, смеясь, рассказывали. Словом, обо всем, только не о старосте.

А он все еще стоял на коленях. Его еще не простили. Пусть постоит, пбмается. Сначала должен его простить старик Григорий, потом молчаливо — Иван Бусанов. Именно молчаливо. Он сделает вид, что учетчик–ревизор тут ни при чем, коли такова воля мира. Кто-то тихонько уже подталкивает старика Григория, что-то говорит ему, увещевает, а он идет как бы через силу, нехотя, упирается. И когда старика поставили как раз против старосты и все затихли, наступила торжественная минута. Сапожник Яков, тяжело вздохнув, каким-то особым, задушевным голосом сказал старосте:

— Вон у кого проси прощенья. Он старше всех, а мы што…

— Дядя Григорий… христа–ради… век буду бога молить, — простонал староста.

Григорий погладил бороду, посмотрел на образа и вот бы ему сказать «прощаю от мира, пусть бог простит», как вдруг закричали солдатки, да так дружно, так голосисто, что все смешалось.

— А наши способия?

— Ишь, просты на чужие деньги!

— Мы не простим! Отдай!

— Кровью облитые пропил!

— К воинскому с жалобой!

— Бороду выдерем!

Они долго кричали, они уже готовы были схватить старосту за бороду, избить, но старик Григорий, вначале смутившийся, пришел в себя, стукнул клюшкой, цыкнул на баб. Когда они мало–помалу стихли, он сказал старосте:

— Вот, Ефим, преступник ты перед миром. За мирские деньги проща тебе, за сиротские — прощи нет. Мир, правда?

— Правда! — подтвердил мир.

Староста встал. Лицо его повеселело. Он поклонился сходу и сказал:

— Спасибо!

Обращаясь к бабам, добавил:

— Продам корову, телку — выплачу. Перед миром говорю!

Бабы поверили и совсем утихли, — перед миром говорит.

Я спросил Андрея:

— Что же, опять его оставят?

— Игната Родионова метят, — пояснил Андрей.

Игната Родионова я хорошо знаю. Низкорослый, честный, трудолюбивый мужик и на редкость непьющий. Живет он не плохо, но семья большая: один сын его, Васька–Заяд, убит, другой воюет, третий готовится. Игнат стоял неподалеку от нас и о чем-то говорил с солдатками. Скоро мимо нас прошли два мужика. У них очень веселые лица.

— За самогоном, — ухмыльнулся Андрей.

— Правь сходом, Иван! — крикнули Бусанову. — Давай поскорее.

Мужики заторопились, чтобы скорее окончить сход и выпить. Иван это знал.

— Говорите, кого старостой? — сразу спросил ои.

— Игната! — первым крикнул Андрей, да так громко, что у меня в ушах зазвенело.

— Степана!

— Якова!

Но все больше и больше голосов за Игната. Наконец только и слышалось «Игнат».

— Пойдет ли он?

— Пойдет. С ним говорили.

— Игнат, пойдешь в старосты? — спросил Бусанов.

Приземистый Игнат пробился на середину и наотрез начал было отказываться, но ему не дали договорить, — так принялись на него кричать да ругаться, что он то ли по принуждению, то ли добровольно, но, видимо, согласился, махнул рукой и усмехнулся.

— Теперь писаря! — заторопился Иван Бусанов. — Кого писарем?

— Старый хорош!

— Пущай старый послужит.

— С него тоже надо полведра. Пил вместе.

— У нового старосты не попьет.

Писарю, видимо, не хотелось уходить. Он сидел молча, совсем не волновался. А вот я сразу заволновался, все тело пронизало дрожью.

Все более голосов раздавалось за старого писаря. Вот–вот старик Григорий скажет свое слово, а тогда быть по сему. Но снова, как и в старостином деле, выступили бабы. Первая, — слышу по голосу, но не вижу, — крикнула солдатка Маша:

— На кой он нам, пропойца энтот, нужен! Пропил наши денежки.

— По шее из писарей! — крикнула вторая.

— Прошение и то за так не напишет. Все дай чего-нибудь.

— Пущай сдает бумаги Петру Ивановичу! — крикнул чей-то женский голос.

Вдруг наступила тишина. Я весь напрягся. Я был рад, что меня упомянули. Могли просто–напросто забыть, на ум не пришло бы никому, а теперь… теперь выкликнули, уже слышали.

— Петьку в писаря! — громче раздался второй женский голос.

— Письма иа фронт солдаткам пишет.

— И прошения. И ничего не берет.

— Ранетый. Чем–ничем надо кормиться.