Чтение онлайн

И она хорошо, лукаво мне подмигнула. Забыв про снопы, я рассматривал ее. Выросла она, окрепла, и не девчонка Настя передо мной, а уже взрослая, полная молодайка. Ведь ей почти столько же лет, сколько и мне. Вместе в школу ходили, вместе играли когда-то.

Васька деловито принял ее услуги. Он забрался на телегу и притворно сердито крикнул:

— Сноха, подавай снопы!

Хоть бы бровью повела. Ловко, сразу по два снопа, бросала она Ваське подавалками. А я стоял и любовался ею.

— Делай из вожжей передовку! — крикнула она мне, но тут же спохватилась. — Тебе ведь нельзя.

Наложили они так быстро, будто на пожар торопились. Настя отвязала наши вожжи, сделала из них передовку, подала гнет Ваське.

— Дайте я вам помогу, — хотел я вцепиться в канат.

— Ну тебя! Одну передовку порвал, теперь хочешь вожжи, — и Настя слегка оттолкнула меня.

Лошадь тронула. Некоторое время шли мы с Настей позади воза молча. Надо бы поговорить! О самом главном. Но вместо этого я спрашиваю:

— Много вам еще возить?

— Разов пять съездим — и все.

— Просо не косили?

— Отец начал.

И весь разговор — вокруг уборки, поля, тока. А хотелось спросить ее, почему она на письма отвечала редко, упрекнуть, что в лазарет всего два письма прислала. Хотелось сказать, что люблю ее еще больше, и узнать, услышать — любит ли она меня… А я все об овсе, просе, молотьбе…

Только когда она направилась к своей телеге, я, не помня себя, крикнул:

— Настя, подожди, что скажу…

Она махнула рукой, ответила:

— После, после.

И побежала к своей подводе.

А я шел и все думал, что же «после»? Догадалась ли она, о чем хотел я сказать ей, или просто торопилась? Навстречу ехали порожняком. Мало ли что могут подумать люди, увидев нас вместе…

С непривычки к работе болит сгиб локтя, зудит чуть затянутая рана. Но я доволен: кое-как могу помочь. Вот только поджила бы рука совсем, окрепла. На кисти цел мизинец, половина указательного, — на что-нибудь они все-таки оставлены при операции! Уже сейчас могу делать цыгарку.

Мастерю потихоньку колодку к граблям. Никто не видит, каких трудов мне эго стоит, как я ловчусь. Но колода отесана, буду строгать ее шершебкой. Доску приладил вместо верстака. Много надо разных поделок сделать для дома. Когда-то я все это ловко мастерил. Многое могу делать и сейчас… Только бы не жалели меня, не смотрели, как на беспомощного.

Зашел как-то навестить бабушку Агафью. Поведал ей, какую работу могу делать. Старуха обрадовалась.

— Ты бы письма от солдаток мужьям на войну писал, — сказала она. — Ты писучий, шибко писучиё.

— Письма писать мне — плевое дело.

— Вот и трафь по этой части. А сопьется писарь, — больно здорово пьет! — на его место ты. Такая тебе планида будет.

Случилось, что к ней пришла мать одного солдата. Разговорились. Она расспросила, как на войне, я сказал, что не так страшно, как думают. Она попросила написать письмо сыну. Письмо вышло «складное», а вечером баба принесла моей матери ведро огурцов да половину пирога. Украдкой пришла девка писать письмо парню на фронт и ничего не может сказать, что она хочет, о чем письмо. С трудом допытался от нее признания: девка любит парня крепко. Тогда такое письмо ему написал, что девка смеялась, плакала и глаза у нее загорелись.

— Зря я не училась буквам, — вздохнула девка. — Чего тебе дать за письмо?

— С девок не беру, — засмеялся я, — а будет свадьба, позови.

— Рядом с крестным отцом посажу.

Поболтали, и она охотно рассказала про девичьи секреты, кто с кем гуляет.

Оказалось, что Филя Долгий вновь посылал сватать Катьку Гагарину, но ему на это ни «да», ни «нет». Катьку, слышно, сговорено отдать за Ваньку Павлова, сына маслобойщика.

— Что бы ей за Филю не пойти? — говорю я. — Парень здоровый, а она не такая уж красавица.

— За кривого, дура, не хочет.

— Л ты бы пошла, если бы твоему милому ногу оторвало?

— Хоть без рук, без ног, все бы мой.

Я внимательно посмотрел на решительное лицо этой девки. Да, такая не бросит. Мы распрощались как друзья.

Праздник Успения. Утро солнечное и удивительно свежее. Вчера вечером лил дождь, прибил пыль, очистил воздух. Улицы оживлены. Возле церкви, училища и церковной сторожки — народ. Мать просила, чтобы я сходил в церковь. Собираюсь в мазанке: начистил ботинки ваксой, крепко накрутил обмотки, нарядился в чистую гимнастерку. Чем не парень! Причесался, посмотрелся в зеркало. Сойдет!

Колокол звонит и звонит. Я туго подпоясываюсь, охорашиваюсь.

За мазанкой знакомые голоса; идут мои товарищи. Спрятался за дверь. Смотрю сквозь щель: впереди, чуть пригнувшись, шагает Филя, как жираф. На нем — почти новая гимнастерка, брюки хорошие и обут в сапоги.

— Где солдат окопался? — кричит он хрипловатым голосом. — Гляди, братцы, какой у него блиндаж.

Сзади него — Илюшка, Ванька и еще трое. Все сни вырядились, кто как мог.

— На парад, что ль, собрались? — смеюсь я.

— Смотр в церкви будет, а девичьи глаза — хуже пулеметов.

Ванька хотел что-то сказать, но закашлялся. Один он не в солдатском, а в своем.

— Зачем штатский? — киваю на него.

— И мы говорили, — зря. Весь вид испортит.

Илюшка смотрит на мои начищенные ботинки, ухмыляется. Одет и обут он, как и я. Ба, да откуда у него вдруг кудри взялись?

— Заходите в окоп, — приглашаю гостей.

Они входят пригнувшись. Я пододвигаю только что сделанные мною скамейку и табуретку. Они садятся, и я рад, что они сели на мои изделия.

— Папиросы есть, — вынимает Филя пачку «Кузьма Крючков». — Угощайтесь.

Беру пачку, смотрю на лихого казака и, кивая на Илюшку, говорю:

— Тут надо написать: «Илья Крючков».

Илюшка поправляет чуб, смеется.

— Чем это ты? — указываю на кудри.

— Они сами вьются.

Мы хохочем. Ванька, задыхаясь, еле выговаривает:

— Вчера… на лампе… калил… гвоздь…

— Ну, ты, дохлый. Сам… гвоздь, — притворно сердится Илюшка.