Чтение онлайн

— Да не бойся ты! — успокаиваю мать, но меня тоже трясет.

Вдоль улицы ехали две подводы. Сзади к телегам были привязаны несколько коров и телок.

Двое военных, староста, писарь, еще один в штатском и двое понятых шли вдоль изб. Впереди — писарь. В руках у него список.

Останавливались не у каждой избы. Сейчас задержались у Никишиных. Старик вышел босой и сразу начал что-то кричать, размахивать руками, но со двора уже выводили телку. Ее начал ощупывать незнакомый толстый человек.

— Сколько? — спросил его военный.

Не задумываясь, тот ответил:

— Семнадцать.

Старик снова принялся размахивать руками, кричать. Но военный тихо и ласково ответил ему:

— На войну берем, старина. Солдат надо кормить!

— У меня двое воюют, — прохрипел старик.

— Вот им и пойдет.

— Мне тридцать дает лавочник.

— То лавочник, а то казна.

— Дурак — не отдал! — воскликнул старик со слезой.

— Не умен, выходит, — согласился тот.

И оба военных весело рассмеялись.

Мать стоит в двери и дрожит, будто ее лихорадка треплет. Отец рядом со мной. Он без шапки. Лысина его блестит на солнце.

— Тятька, — шепчу ему, — я буду с ними говорить.

Быстро бегу в мазанку, надеваю на шею косынку, кладу в нее руку.

Вот они все ближе, ближе. Пройдут или остановятся?

— Здорово, солдат, — не доходя, говорит писарь. Я отвечаю. Он кивает на руку: — Болит?

— Да, не заживает.

Еще что-то хотел он спросить, но уже подошли все. Я смотрю на военных. Один из них унтер, второй — прапорщик.

— Здравствуй, — говорит прапорщик тихо.

— Здравия желаю, ваше благородие, — отвечаю я не спеша.

— Давно с фронта? Что с рукой?

Вынимаю из косынки руку, показываю. В глазах его пробегает не то сочувствие, не то брезгливость.

— У них телка, — вдруг выпаливает староста.

Прапорщик смотрит на старосту, потом опять на меня. И не старосту, а меня спрашивает:

— Это ваша изба?

— Да, наша.

— Как вы в ней живете?

— Я ночую в мазанке, а остальные в сенях.

Плохо живете, воин. У вас есть лишний скот?

У меня ноги задрожали.

— Телушка есть, верно. Только, ваше…

— Самим нужна?

— На избу мы ее хотим продать. Телушка-то дрянь.

Мать вышла. Лицо у нее синее, губы почернели.

— Господа хорошие, не отбирайте. Люди знают, как живем-то. Ранетый вот, да на войне трое, да пятый готовится, — сразу выпалила мать.

Офицер удивился и спросил старосту:

— Правда?

— Вся семья — сплошь солдаты, — ответил староста.

— До свиданья, солдат. Поправляйся, — сказал офицер.

Не помня себя от радости, я быстро ответил:

— Спасибо, ваше благородие.

Офицер, отойдя, оглянулся на нашу избу, покачал головой и что-то стал говорить старосте.

— Вот, мамка, — чуть не кричу я матери, которая все еще дрожит, — чудо-то какое. Гони телушку во двор. Откармливай, и не будем ждать второй реквизиции.

Я решил, что телушку спасла моя рука. С нежностью вынул я ее из косынки.

Неожиданно подвернулась мне работа. Вот уже несколько дней, как мать и отец ходят на поденную к дьякону — молотить овес. Прибегает мать с тока и, запыхавшись, идет ко мне в мазанку, где я, по примеру Фили, тоже взялся починить иконостас.

— Петя, дьякону снопы возить с поля… Ты бы с Васькой мог? На телегу накладывать сумеешь?

— Лошадь чья? — спросил я, боясь своей Карюхи.

— Дьяконова. Он хотел Селиверстова парня позвать, а я ему и намекни про тебя. Как, можешь?

— Конечно, — обрадовался я.

— Тебе и Ваське по полтиннику. Рупь на день. Мне — семь гривен, отцу — рупь. Это дьякон-то жалеючи нас. Охотников много. А он по отцу жалеет. Ведь лысый-то наш дружит с ним, на клиросе, как теленок, мычит. И я дьяконице угождаю, белье стираю. Они вроде благодетели!

Я бросил работу, надел холщовую перчатку, сунул ломоть хлеба в карман и отправился с матерью к «благодетелям». На току у дьякона я этим летом еще ни разу не был.

У попа, у дьякона и у псаломщика тока рядом. Между ними огромные клади ржаных и овсяных снопов. Особенно много их у попа. У дьякона меньше, у псаломщика совсем мало. Клади попа высокие, как трехэтажные дома, ровно выложенные. Так и хочется оштукатурить их глиной.

Молотьба идет вовсю. У попа гудит конная молотилка, работают человек двадцать, у дьякона — в восемь цепов. Молотить в восемь цепов очень трудно Цепы бьют, словно пулемет.

Возле сарая дьякон осматривает веялку.

Ко мне подходит Дьяконова дочь, красивая белокурая Соня, пристально смотрит на меня, на мою руку и певучим голосом спрашивает:

— Больно было?

— Не совсем, — говорю.

— Скажите, как это получилось?

— Да очень просто: хвать, и нет руки. Ерунда. Соня, вы не волнуйтесь.

Сказав «подождите», Соня убежала. Скоро она вернулась, неся что-то в фартуке.

— Возьмите, в поле пригодится.

Ба, да тут штук десять яблок! И еще каких! Сахарная бель!

— Спасибо, Соня. Очень много.

— Братишке дайте.

— Всем братьям хватит.

Васька уже подвязал чересседельник, ждет меня ехать. Он не подходит к нам, стесняется Сони.

Мы с ней стоим за кладью. Нас не видит ни се отец, ни молотильщики.

— Спасибо, — еше раз говорю я, рассовывая яблоки по карманам.

Но она не уходит.

Вдруг вижу, она краснеет и, чуть отвернувшись, тихо говорит:

— А не забыли, как мы играли вместе?

Я тоже краснею.

— Да, помню, — срывающимся голосом говорю ей. — Мы с вами… играли, кажется… в жениха и невесту?.. По скольку лет тогда нам было?

— Вам… двенадцать, мне… одиннадцать.

— Вот, Соня, какие мы были глупые. Теперь вы совсем невеста.

— А вы жених.

— Конечно, по годам и я жених, только никчемный, — говорю я, не глядя на нее. — Ну, Соня, надо ехать. Я снопы взялся вам возить.