Повседневная жизнь Москвы. Московский городовой, или Очерки уличной жизни
Шрифт:
«Резинщик» проехал.
На протяжении многих лет городская Дума была завалена жалобами москвичей, побывавших под грязевыми «душами» и требовавших запретить езду на резиновых шинах. С конца 90-х гг. XIX в. «отцы города» старательно искали решение проблемы «резинщиков»: они, например, объявили конкурс на лучшее техническое приспособление, которое оградило бы москвичей от брызг. Изобретениям устроили показательную проверку на Красной площади. Коляски, снабженные разного рода «юбками», катили по лужам мимо специальных щитов. Увы, эти экраны наглядно показали, что от брызг по-прежнему нет спасения.
Споры между «резинщиками» и их противниками затянулись на годы. Вину за проволочки в решении столь важного для обывателей вопроса общественное мнение возложило на гласных городской Думы, раскатывавших в роскошных экипажах:
«Собираются толковать о вреде резиновых шин те, которые на них ездят, — естественно, что отказаться от шин самому не так-то легко и потому. А потому, по предложению некоторых гласных, Дума нашла вопрос «исчерпанным», и резина получила новые права гражданства. Все «противошинные» изделия отринуты за «недолговечностью»!
Ergo [66] , пусть надежные, патентованные шины старого образца благополучно разбрасывают грязь в лицо обывателям, ибо усовершенствованные шины новых изобретателей недолговечны, и это убыточно для гг. владельцев «шинных» экипажей.
О, справедливость, это ты!»
В запале участники полемики не обратили внимания на замечание С. И. Мамонтова: «Если бы у нас были хорошие мостовые, то не пришлось бы говорить об устранении резиновых шин, потому что езда на них по хорошим мостовым не производит разбрызгивания грязи». Увы, дорожное покрытие без рытвин и ухабов москвичи, жившие в Первопрестольной, относили к несбыточным мечтаниям. Литераторы, фантазировавшие на тему будущего, предрекали, что только в начале XXI в. все улицы Москвы станут идеально ровными.
66
Следовательно, итак (лат.).
В конечном итоге борцы за права пешеходов вроде бы одержали верх — в 1900 г. городская Дума приняла дополнение к правилам движения: в дождь и в другое время, когда мостовые покрыты лужами, экипажи с резиновыми шинами были обязаны двигаться шагом. Вот только где же было отыскать сознательного владельца богатого выезда, который согласился бы тащиться под дождем со скоростью пешехода. Тем более что при нарушении всегда можно было откупиться, одарив городового незначительной суммой.
Любопытен вывод, к которому пришел униженный и оскорбленный герой «Одиссеи в Москве», полностью в духе времени (1907 г. — только что завершилась Первая русская революция):
Бросил я грязный букет и поехал домой, на квартиру, Мысленно ставя вопрос себе, где ж на земле справедливость? Я ли виновен, что мне не по средствам резинные шины?!. Замысел мести ужасной ковал я в поруганном сердце, Втайне немедля решив поступить в социал-демократы.Кроме разбрызгивания грязи, владельцы собственных экипажей славились «неосторожной ездой», создававшей угрозу здоровью и жизни обывателей. Портрет одного из них, купца, мчащегося на тройке в загородный ресторан, нарисовал с натуры И. И. Мясницкий:
«— И-и-их ты, — кричит он. — Пшел!.. Что-нибудь, сделай ты такое для меня удовольствие, — задави кого-нибудь!.. Старушенцию какую-нибудь, либо стрюцкаго… Запрягом его в затылок, но чтобы без смертоубийства и без особого членовредительства, а так, слегка, до обморока. Сшиби, и айда дальше!.. Жару наддай, ирод, гони во весь дух. Ура!.. Во поле березонька стояла!..»
В случаях наездов на пешеходов действия владельцев собственных экипажей не отличались разнообразием. Первым делом они старались откупиться от пострадавшего небольшой суммой. Например, в мае 1870 г. возле Московского трактира карета сбила старика-чиновника. Седоки дали ему 5 руб., и он поспешно скрылся в толпе. Кучера с каретой все же отправили для разбирательства в квартал, но, надо полагать, при отсутствии жертвы разговор с полицией обошелся кучеру гораздо дешевле. В 1881 г. журнал «Мирской толк» с возмущением писал о том, как пьяный кучер, катая некую г-жу Матерн, сбил насмерть офицера на Лубянской площади. Хозяйка рысаков прислала семье погибшего 100 руб. и тем сочла дело законченным.
Типичную сцену примирения за деньги описал Н. М. Ежов в рассказе «Бульвар»:
«Выйдя на улицу вместе с другими, художник и студент увидали отличную коляску и двух вороных рысаков, которых держали несколько человек из публики. На козлах сидел перепуганный и белый, как мел, толстый кучер. В коляске находилось двое: немолодой господин в светло-сером цилиндре, бритый и красный, как кирпич, и красивая дама в белой шляпе из кружев. Недалеко от коляски лежала старуха в коричневом салопе: городовой и какие-то две чуйки смачивали из ковша старухину голову. Кругом коляски в одну минуту образовалось густое и шумящее кольцо народа. Старуха лежала без памяти, с разбитым лбом: рысаки ее сбили с ног, но копытами не помяли.
— Не сломали ли у нее что-нибудь? — кричали из толпы. — Нет ли, господа, тут доктора?
— А вот мы посмотрим! — заявил громко Листвицкий и протолкался к старухе. — Я студент-медик. позвольте, посторонитесь.
Он нагнулся к задавленной, пощупал пульс, осмотрел грудь.
— Кости целы, — сказал он. — Голова тоже не проломлена!.. Если не будет сотрясения мозга.
Старуха вдруг подняла голову и чихнула. Ее приподняли и посадили.
— Ох, ох, родименькие. — застонала она. — Да куды ж меня нелегкая принесла? Свят, свят.
— Ушиблась ты, бабка, — объяснили ей. — Барин тебя дышлом саданул.
— Ее надо отвезти, сама не дойдет, — сказал городовому Листвицкий.
— А нам, братец, вели очистить дорогу, — сказал барин и кивнул городовому. — Господа, пустите моих лошадей.
Толпа не тронулась.
— Нет, господин, мы вас не отпустим, — заговорили кругом. — В участок не угодно ли проехаться.
— Пропустите, дорогу ему очистите! Какой франт!
— Ты прежде за старуху ответ дай! Городовой, чего же ты стоишь, веди его с коляской в полицию. Мы все свидетелями пойдем.
— Ваше высокородие, в участок пожалуйте, — обратился к барину городовой.
— Ты с ума спятил, дурень!? — вспыхнул барин. — А вы, господа, напрасно вмешиваетесь не в свое дело. Я могу удовлетворить потерпевшую. Послушайте, матушка, сколько вам нужно? Я сию минуту заплачу. Pardon, Надежда Борисовна!
Господин сошел с коляски и достал бумажник.
— Сколько же вам следует? — опять спросил он у старухи.
Та еще не совсем опомнилась и только жевала губами и таращила свои выцветшие глаза. Барин вынул пятьдесят рублей и, показав деньги, спросил: