Чтение онлайн

Свидетельства о нравах торговой Москвы в Средние века не исчерпываются пристрастными отзывами иноземцев. Однако материалы судебных разбирательств также не являются объективным источником информации. Они донесли до нас известия о многочисленных конфликтах, случавшихся в Китайгородских торговых рядах. Конечно, по судебным делам судить о реальной жизни не вполне корректно, поскольку в таком случае повседневность может представиться чередой конфликтов. Однако столкновений между продавцами и покупателями, а также торговцев между собой действительно было немало.

Любой пустячный повод приводил к брани и дракам между продавцами. Стрелец Афанасий Семенов, торговавший на Красной площади яблочным квасом, после двухлетней отлучки попытался было занять привычное торговое место, но был изгнан новым хозяином Тимофеем Степановым, который Афанасия «бранил и посуду у него перебил». Другой торговец жаловался, что конкурент свалил с его лотка на землю вареное мясо и «продажные» деньги. Еще один лавочник в злобе так отодвинул кадку соседа, что она покатилась под гору, а его самого, «поваля на землю», «бив на земле, бранил всякой бранью». В 1687 году продавец калачей Иван Карпов жаловался, что его конкурент Семен Трофимов охаял его товар перед покупателем — «от продажи отбил». Порой для драки не нужно было даже повода. Торговец Серебряного ряда Дмитрий Климов от скуки решил поспать на прилавке, расположившись ногами к лавке соседа, Михаила Карпова. Тот «завернул его, Митькины ноги в его Митькину лавку, и молвил ему, что де, Митька спишь, надеяшся де ты на бабушкины деньги». О дальнейшем нетрудно догадаться: «Митька его, Мишку, за те слова пхнул ногою, и Мишка за то его, Митьку, зашиб молотком, пробил в дву местах до крови голову»{504}.

Павел Алеппский свидетельствовал, что московские купцы не любили торговаться. Ему, выросшему на Востоке, такая сдержанность была в диковинку. Однако и сами москвичи могли на своей шкуре почувствовать, что пословица «спрос не грех» далеко не всегда верна в торговых рядах. Так, 3 октября 1693 года слуга думного дьяка П. Загребин приценивался к крашенине Романа Игнатева и, «поторговав, прочь пошел». Продавец так оскорбился невниманием к своему товару, что начал Загребина «бранить и бесчестил, и называл ево вором и мошенником». Попавший в такую же ситуацию солдат потешного Преображенского полка Игнатий Косточкин был обозван «боярским холопом и оленьим ухом». Иногда достаточно было просто пройти мимо чьей-то лавки и остановиться у другой, чтобы получить порцию брани, а то и побои. Так, пострадал от члена Гостиной сотни Бориса Полосина холоп стольника Нарышкина, покупавший белорыбицу в Рыбном ряду Впоследствии он жаловался, что торговец его «бранил и бесчестил и бил и увечил и кричал товарыщем своим и сидельцом, чтоб его бить». 11 мая 1687 года тяглец слободы Большие Лужники Алфер Осипов, торговавшийся с мясником Константином Игнатьевым, предложил ему цену за мясо существенно ниже той, которую запрашивал продавец. Торговца это так разозлило, что он не только выбранил покупателя, но и, «взяв часть мяса, ударил Осипова в лицо и подшиб глаз»{505}.

Впрочем, и покупатели не всегда были невинными жертвами грубых и агрессивных продавцов. Случалось, они ломали товар, пытались его унести, не заплатив, бранили и били самих торговцев. 28 сентября 1687 года слуга думного дьяка В.Г. Семенова Андрей Савельев отправился в ряды купить оконные рамы, но качеством товара остался недоволен — всячески хулил его, бросал на прилавок, бил по нему рукой. Дело закончилось матерной перебранкой — до драки с кровопролитием на этот раз не дошло. В том же году торговцу Федору Васильеву был нанесен, говоря современным языком, моральный и материальный ущерб. В его лавку пришел тяглец Мещанской слободы Иван Романов и начал придираться к внешнему виду продавца — «стал его бранить и бесчестить и говорить, у тебя де ухо отсечено и ты за то ухо взял пять рублев, и повалил у него скамью с товаром с яблоки на землю и там товар перебил и перемарал и ногами перетоптал, цена на 6 рублев с полтиною»{506}.

Суммируя сведения о нравах торговой Москвы, обратим внимание на то, что известия иностранцев и русские судебные дела свидетельствуют о разных негативных явлениях. Иностранцы жалуются на обман, а русские — на грубость и агрессивность. Это, конечно, не означает, что иностранцев не «бранили матерно», а русских покупателей не стремились обмануть. Разница состоит в том, что иностранцы имели дело с крупными торговцами, гостями и членами купеческих сотен, которые своими хитроумными торговыми операциями стремились ввести их в убыток, а русские получали свою порцию брани или удар куском мяса в лицо прямо в рядах или на рынке. Цена вопроса в первом случае составляла десятки или даже сотни рублей, во втором — исчислялась рублями, алтынами или копейками. Однако и сами московские торговцы могли предъявить те же претензии иностранным и русским покупателям. В этих конфликтах обе стороны, по-видимому, стоили друг друга.

В области этнографии средневековой Москвы и средневековой России исследователи добились значительных успехов, детально описав классическую этнографическую триаду «жилище, одежда, пища». Богатый материал для этого дают письменные источники (документы и описания иностранцев), а также результаты археологических исследований. Опираясь на труды предшественников, мы можем представить себе, как выглядели дома столичных жителей, как протекала повседневная жизнь московской семьи той эпохи.

Дом зажиточного горожанина состоял из нескольких групп помещений — парадные комнаты, покои хозяина дома, женская и детская половина, хозяйственные и служебные помещения. Если с отцом жили взрослые сыновья или дочери, они также имели собственные комнаты.

Для хозяйственных нужд обычно отводился подклет. В источниках говорится о жилых и «глухих» подклетах. Вероятно, в первом случае это было пространство на первом этаже под жилыми комнатами хозяев, которое также могло использоваться под жилье (чаще всего для слуг), а во втором — не имевшие отдельного входа помещения первого этажа, в которые спускались сверху{507}.

Подклет существовал и в одноэтажных избах. В этом случае он представлял собой врытый в землю сруб, в котором находился хозяйственный подпол. 55-я глава «Домостроя» была посвящена тому, как «в клетех, и в подклетех, и в онбарех устроити всякая порядня ключнику по государеву наказу». Под клетью в данном случае имеется в виду отдельное срубное помещение хозяйственного назначения, а вот подклет мог подразумеваться как первого типа (условно говоря, первый этаж), так и второго — подземное хранилище, подпол. М.Г. Рабинович, проанализировав описания московских дворов XVI—XVII веков, встретил упоминания о шестнадцати «поземных» избах и тринадцати домах на подклетах, при этом первые были у феодалов, а вторые — у посадских людей{508}.

В княжеском, а затем царском дворце подклеты использовались не только для хозяйственных нужд. Здесь жили княжеские слуги и другие зависимые люди, а в московскую эпоху располагались приказные учреждения, стрелецкие караулы, жилье дворцовых служителей, «мыленки».

В богатом доме высокое парадное крыльцо (оно по традиции называлось «красным») вело прямо на второй этаж Посетитель попадал в красиво отделанные сени, а оттуда — в жилые помещения. Аналогичным образом был организован и вход в главную парадную залу царского дворца — Грановитую палату, также стоявшую на высоком подклете. Комната для приемов именовалась «передней», реже — «столовой». По отношению к помещениям второго этажа упоминалось также общее наименование «горница», поскольку они были «горними» — верхними. Иногда «передняя» и «столовая» существовали отдельно: в первой хозяин беседовал с гостями, садившимися на лавки у стен, во второй происходили пиршества.

Такова, например, была царская «передняя» в Теремном дворце. И.Е. Забелин пишет: «Приемной комнатой была передняя, поэтому главный предмет ее уборки, который обращал на себя внимание, было царское место, стоявшее в переднем углу, или же большое кресло, соответствовавшее по своему значению упомянутому месту. Затем никакой другой мебели, кроме обычных лавок у стен, в передней не было. Гостей приглашали садиться на эти лавки по старшинству, более почетных ближе к креслам или к месту»{509}.

Войдя в «переднюю», гость первым делом искал взглядом иконы, помещавшиеся в «красном углу», чтобы сотворить молитву, а уже затем общался с хозяином. «Образа ставились в переднем углу покоя, и этот угол задергивался занавесом, называемым застенок, — писал Н.И. Костомаров. — Сверх того, каждый образ поодиночке задергивался привешенным к концу его убрусцем, а внизу спускался кусок материи, называемый пеленою. Застенки, убрусцы и пелены у богатых людей унизывались драгоценными камнями и дробницами (металлическими блестками), особенно по концам, а иногда на них вышивались изображения святых. Убрусцы и пелены переменялись на образах и в известные праздничные дни привешивались более нарядные, чем в будни и посты. Перед иконами висели лампады и стояли восковые свечи. Между всеми образами, стоявшими в одном углу, был один главный, поставленный на первое место посредине угла»{510}.