Чтение онлайн

Прыщи? Купи тональник, который только усугубит всё.

Растяжки? Вот крем, а вот подороже.

Жёлтые зубы? Эти полоски сделают их белыми! (Только не спрашивай, что в составе.)

Толстая? Вот диета – настолько дорогая, что на еду не останется.

Слишком худая? Надень этот бюстгальтер, который поднимет твои сиськи – потому что огромные сиськи тебе всё равно нужны.

Но я поняла (возможно, слишком рано), что некоторые вещи нельзя «исправить». В подростковом возрасте для меня не существовало журнальных статей «10 быстрых способов отрастить больше пальцев». Не было кремов, которые могли бы замаскировать, исправить или изменить мою руку. Только глубокие карманы, длинные рукава и продуманные позы, чтобы держать руку вне поля зрения. Прятать её, как и положено прятать недостатки.

И хотя в тот момент это было ужасно унизительно, я многим обязана Марси за то, что она пристыдила меня за это. Мне было четырнадцать, и я пригласила друзей в местный бассейн на день рождения. Мы фотографировались на одноразовый фотоаппарат, когда Марси стремительно подошла от шезлонгов, которые они с мамой заняли ещё утром.

— Уиннифред Джун МакНалти, что ты делаешь? – рявкнула она.

— Ничего, – ответила я с вызовом.

— Детка… – Она усмехнулась без тени веселья. — У всех этих девочек руки подняты вверх. Две руки, две кисти. Ты ведь умеешь считать, да? Где твои?

Я возмущённо посмотрела на Сару, словно говоря «забери свою мать», но Марси пролезла между мной и подругой, схватила мою правую руку и подняла её вверх, сжимая, как когтями.

— Вот кто ты, малышка. И это прекрасно.

Она отступила назад, с теплотой глядя на наш ряд – и это чувство до сих пор живёт в моём сердце.

— Ты ничего не изменишь, пряча это. Ты просто оглянешься на воспоминания и поймёшь, что пыталась стереть себя. И как же это будет грустно.

Именно то, как она сказала «грустно», пронзило меня. До сих пор слышу её голос. «Грустно» – как «жалко». А для девочки-подростка это удар, который не забывается.

До этого момента я не осознавала, что делала. Прятала свою руку, будто однажды смогу оглянуться на свою жизнь и забыть, что я другая. После этого я понемногу стала переставать стирать себя.

Сначала это требовало усилий. Я ловила себя на привычке прятаться и поправлялась. Потом, со временем, стало легче. До той точки, где мне больше не нужно было напоминать себе не скрываться – по крайней мере, внешне.

Внутренняя борьба оказалась сложнее. Игры в сравнение и спирали стыда преследовали меня большую часть юности и ранней взрослой жизни. Я часто отказывалась от попыток, потому что боялась провала. Мне говорили, что нормально испытывать трудности с простыми вещами, но при этом я видела новости о…сверхуспешных.

О элите с ограниченными возможностями, если хотите знать.

Сёрфер с одной рукой, альпинист без ног, барабанщик с одной кистью.

И где-то в глубине души я понимала, что должна ими гордиться. Они были частью моего сообщества, они боролись со стигмой за всех нас. Но я не чувствовала гордости. Я чувствовала горечь. И зависть. Злость от того, что они не просто «отличный сёрфер», «рекордсмен-альпинист» или «успешный барабанщик». Для меня они были напоминанием: мир всегда будет видеть меня иначе – ставить в другую категорию, – даже если я вознесу себя на пьедестал.

Я не хотела достигать чего-то «вопреки». Не хотела ничего «преодолевать». Я просто хотела чувствовать себя обычной. Не компенсировать себя каждый день. Хотела быть плохой в чём-то и слышать смех – потому что такова жизнь. Я не хотела жалости.

А когда я была хороша в чём-то (например, в плавании), я не хотела, чтобы меня хвалили за то, что я «преодолела». Я хотела просто быть хорошей.

Это сводит с ума – соревноваться с заниженными ожиданиями. Ни одна победа не ощущается победой.

Но, как и большинство людей, я с возрастом частично переросла свои комплексы. Нашла свой ритм. Поняла, кто я вне своих обид и ограничений. Стала строить идентичность на том, что придавало уверенности. На том, кто я есть, а не на том, кем я не была или никогда не стану. Перестала прятать части себя.

Потом появился Джек.

И он пошатнул мою уверенность так, как никто другой.

Джек хотел быть героем в моей истории. Поначалу. Он держал мою руку в своей на людях, но улыбался мне так, словно безмолвно говорил: «Тебе не нужно меня благодарить». На самом деле, все эти обычные жесты моего парня – мелкие, отчасти ожидаемые вещи вроде помощи с сумками или открывания дверей – никогда не делались просто из доброты. За всем этим всегда скрывался умысел. Грязный подтекст, который я не хотела замечать, боясь, что всё развалится.

Я была его «добрым делом».

Он любил меня «вопреки» – никогда «потому что».

В конце концов, думаю, ему всё это надоело. В его глазах я была беспомощной. Недостаточно старалась. Тогда он решил стать злодеем. И у него это отлично получилось – признаю.

Однажды вечером, когда мы опаздывали на вечеринку по случаю помолвки его друга, я возилась с ремешком туфель, наверное, на минуту дольше, чем нужно.

— Хоть немного постарайся, Уин! – рявкнул Джек, раздражённо размахивая руками. — Люди не обязаны вечно прыгать вокруг тебя! Хватит быть такой бесполезной!

И вдруг я снова стала той самой четырнадцатилетней девочкой с рукой за спиной. Отчаянно желавшей измениться. Спрятаться.

Я начала планировать каждый свой день до мелочей, лишь бы не просить его ни о чём. Но он всё равно находил повод для крика.

Даже после того, как я наконец ушла, в самые тяжёлые моменты следующего года я ловила себя на мысли, что благодарна Джеку. За то, что он научил меня: кто-то может меня хотеть. Что я могу быть любимой.

Это пугало меня куда сильнее, чем его вспышки гнева. Та власть, которую я добровольно отдала ему – решать, достойна ли я любви. Та власть, которую я могла бы отдать кому-то ещё, если бы снова оказалась достаточно глупа. Поэтому я решила: больше никогда. Никому. Пока не научусь любить себя настолько, чтобы чьё-то одобрение – или неодобрение – не могло перевернуть всё с ног на голову.

У меня ушло почти четыре года, чтобы прийти к нейтральному, смутному принятию себя. Иногда, как в Хэллоуин, я думаю, что красива – внутри и снаружи. А иногда в голове снова звучит голос Джека, этот жестокий, отстранённый, меланхоличный протяжный голос, шепчущий, какая я никчёмная…И я верю ему.

Но я уже научилась не доверять этим мыслям однажды. Значит, смогу и снова. Придётся. Потому что впереди меня ждёт совершенно новый вызов. Такой, который потребует от меня всей моей уверенности. Самых лучших моих качеств.

Завтра я разрешу себе пробовать и ошибаться. Я начну продумывать стратегии материнства, которые можно адаптировать. Начну запасаться детской одеждой с удобными застёжками, изучать слинги и переноски, тестировать коляски и автокресла.

Но сегодня я сделаю вид, что никаких проблем не будет. Позволю себе чувствовать то же, что и любой человек, который неожиданно узнал о беременности. Буду чувствовать лёгкое головокружение, страх и нервозность – но только по обычным причинам, без лишних тревог. Сегодня я могу позволить себе просто быть.