Поздняя осень (романы)
Шрифт:
Думитру смерил ее с головы до ног удивленным взглядом — он был почти двухметрового роста — и ответил: «Неважно где, но вырос, кажется, неплохо». И ушел.
В следующую субботу они снова случайно встретились, на другом собрании (тогда собрания устраивались регулярно каждую неделю — это входило в план работы Союза рабочей молодежи как обязательное мероприятие, и ни одна организация не решилась бы нарушить установленный порядок). (Регина каждую неделю вела разъяснительную работу с Кристианой, которая стеснялась танцевать после собрания. С доводами подруги она соглашалась только в последнюю минуту.
Думитру уже надел фуражку и готов был уйти. Однако, заметив Кристиану, раздумал и снова положил фуражку на вешалку. Оркестр начал играть «И снова осень». Объявили белое танго. С легким поклоном он пригласил ее на танец. Она даже не успела сообразить, когда он успел появиться около нее.
«Это белое танго», — сказала Кристиана. Этот отказ мог звучать достаточно категорично для кого угодно, только не для Думитру.
«Это ничего!» — сказал он, не двигаясь с места.
И уже тогда по его взгляду и твердому уверенному голосу Кристиана поняла, что она никогда не сможет одержать над ним верх.
Они танцевали вместе весь вечер. Перед уходом он сказал ей тем же уверенным тоном: «Знаешь что, я хотел бы жениться». «А почему ты думаешь, что меня интересуют твои планы?» — спросила она, улыбаясь. «Да потому, что я хотел бы жениться на тебе!» Улыбка застыла на лице Кристианы. Она только и могла, что пробормотать: «Но я… я об этом не думала… — И, придя в себя от удивления, добавила: — У меня есть старшая сестра… Она должна первая выйти замуж!» «Это меня не интересует, — немедленно последовал невозмутимый ответ. — Я же на тебе хочу жениться!»
С этого времени каждый вечер Думитру, очень солидный в своем лейтенантском мундире, ожидал ее во дворе лицея после занятий. Кристиана всегда выходила вместе с Региной. Прошло четыре месяца, а они даже ни разу не поцеловались и никогда не оставались одни.
Со временем Кристиана познакомила наконец Думитру со своей мамой. Она много раз это откладывала, но все же подчинилась настояниям Думитру. Ей еще не было восемнадцати, и поэтому в Народном совете сказали, что для вступления в брак ей необходимо получить согласие матери. Просить у мамы согласия она не спешила, да и вообще не говорила ей о существовании Думитру. Кристиана не могла осмелиться так вдруг объявить о своих намерениях. Она опасалась, как бы мама не воспротивилась этому.
В конце концов ей все-таки пришлось привести к себе домой Думитру, и у нее будто камень с души свалился. 'Однако она так и не решилась сказать что-нибудь о своих планах относительно замужества. Она предоставила Думитру возможность самому объясниться с ее матерью.
Кристиана тогда не понимала положения своей матери — вдовы с пятью детьми, причем из них четыре дочери. Поэтому она была удивлена и смущена тем, когда Думитру сразу же и без малейшего сопротивления получил требуемое согласие.
«Не думала я, что ты только и ждешь, как бы от меня отделаться, — упрекала она мать после его ухода. — Тебе даже терпения не хватило до конца выслушать его, и сразу: «В добрый час! А когда сыграем свадьбу?» Что он может подумать?!»
«Что подумать?! — удивилась мама. — А что тут думать? Думитру парень серьезный, солидный, с головой и с характером, а это в его двадцать один год ой как важно! Он мне понравился, вот что я тебе скажу! — заявила она. — И потом, — добавила уже шутя, — когда я его увидела, такого здорового, прямо под потолок, я очень обрадовалась. Ты же вон какая вымахала! Ужасно я боялась, что ты незамужней останешься: тебе трудно было и парня-то подходящего найти… А теперь как же мне не радоваться!»
Действительно, Кристиана помнила, как мать частенько поглядывала на нее почти с тревогой и все спрашивала: «Сколько же ты еще собираешься расти?..»
… Наступил день, когда они впервые остались вдвоем. Это было в субботу. Из Констанцы приехал в увольнительную жених Репины, тоже офицер, но только флотский. Регина пошла с ним на вечер, а им больше нравилось гулять. Сгустившиеся сумерки застали их на скамье в парке, напротив Дома офицеров. Они уже обошли весь город, побывали в кафе, где считались завсегдатаями и где можно было отлично поужинать.
Это было в конце лета, уже чувствовалось приближение осени. Он нежно обнял ее за плечи.
«Любишь меня?» — просто спросил он.
Вместо ответа Кристиана поцеловала его в щеку. Роковой поцелуй! В течение многих последующих лет он фигурировал в их разговорах, и шутливых, и серьезных. Когда Кристиана уставала от походной жизни, она упрекала Думитру за то, что вышла за него замуж, обрекая себя на множество лишений. «И почему мне так не везет!.. — жаловалась она. — Мне надоело топить печь кукурузной ботвой и кизяком, надоела печка-времянка, и эта развалина с земляным полом, и степь эта несчастная, и вообще!..» Думитру напоминал ей, что он вовсе не заставлял ее выходить за него замуж, что он предупреждал, что жить с офицером нелегко, что жена офицера должна быть готова ко всему.
Да, что правда, то правда, Думитру предупреждал ее обо всем с самого (начала, в тот самый вечер, когда они познакомились и когда он сказал, что хочет жениться на ней. «У меня тяжелая профессия, но это мое единственное призвание… Для меня армия — это святая святых, которой я никому не позволю касаться», — сказал он тогда.
Она рассмеялась, ее развеселила его предусмотрительность — она сочла ее тогда преувеличенной и ненужной. «Не бойся, этого не произойдет. Даже если я и буду тебя за что-нибудь упрекать, то только не за «твою армию»!..»
«Без своей профессии я ничто, ты должна знать это, — настаивал Думитру. — Армейская Служба совсем не такая, какой ее обычно представляют себе женщины: сверкающие звездочки, позолоченные пуговицы и большие деньги! Для офицера очень важно уметь отказываться от мелочей ради главного! Только тот, кто способен так жить, может посвятить себя армии. Ты должна принять решение с полной ответственностью. Дай мне уверенность, что ты действительно последуешь за мной повсюду, куда бы я ни поехал, и разделишь со мной все тяготы военной жизни…»
Она приняла это условие легко, не делая из этого проблемы. Тогда она согласилась бы разделить с ним тяготы жизни всех военных на свете. Тогда она бы не задумываясь поставила свою подпись под любым актом отречения, отказалась бы от самой себя, только, разумеется, не от Думитру…
«Мне было неловко сказать кому-нибудь, как сильно я его люблю, — вспоминала она. — Мне казалось, что если я буду говорить о нем с мамой, Марией или Региной, то потеряю какую-то частичку любви, предназначенной ему. Что мое чувство таким 'образом рассеется в словах. Поэтому я держала все в себе, глубоко спрятав это мое единственное богатство…»