Чтение онлайн

— Учитель… — негромко, с презрением сказал педель. — Он всегда заикается…

Налоговый чиновник промямлил что-то нечленораздельное, он был обеспокоен мыслью, не будет ли у него неприятностей из-за револьвера, если об этом донесут в управление, где он работал. Все четверо избегали смотреть друг на друга.

— Господа! — предложил администратор. — Пойдем опрокинем по кружке пива.

Джентльмены скрылись за дверью пивной.

Карой Маршалко дошел с Микшей Брюллом до угла проспекта Арпада. Брюлл молчал, молчал и Маршалко — обоих стесняло общество друг друга, и каждый усиленно размышлял над тем, как бы возможно скорее, но не обижая другого, в конце концов расстаться. Служитель общины время от времени робко и нерешительно поглядывал на учителя.

— Веселые господа! — прокряхтел он на углу проспекта Арпада и, не глядя на Маршалко, пролепетал еще что-то, должно быть слова благодарности.

— Прощайте, — неловко сказал Маршалко, тоже весьма смущенный. — Мне туда.

Они разошлись в разные стороны, один пошел налево, другой — направо; однако через несколько шагов оба оглянулись.

— Сударь! — окликнул учителя Брюлл и поспешно возвратился. — Премного благодарен вам, сударь! — сказал он, протягивая руку.

Они обменялись рукопожатием.

— Кто обидит праведника, тот подвергнет мукам собственную плоть, — произнес Брюлл, пристально глядя в глаза Маршалко, затем поклонился с застывшим лицом и ушел;

«Чудак», — подумал Маршалко и пожал плечами.

Дома, в своем коттедже на улице Эркеля, Карой Маршалко расположился на террасе, закурил и, попыхивая трубкой, задумчиво смотрел на чахлый дикий виноград; этот виноград был чахлым всегда, он знал его таким с тех пор, как помнил себя. Более тридцати лет прожил он в этом старинном трехкомнатном коттедже с толстыми стенами; во дворике покачивали ветвями два тутовых и одно ореховое дерево; давным-давно под этим орехом служилась панихида по его матери, под ним пел дребезжащим голосом старый приходский священник Варажейи — было это почти три десятка лет назад; отсюда же в 1895 году отправился в свой последний путь к месту вечного упокоения отец учителя, господин уйфалушский Ференц Маршалко, заместитель начальника налогового управления города В.; в те времена не была еще введена непременная гражданская панихида. Дом этот был куплен родителями учителя примерно в середине восьмидесятых годов, вернее, его в спешном порядке приобрела мать, когда унаследовала небольшую сумму от тетки из Верхней Венгрии; отец только хмыкал — его, разумеется, больше прельстила бы покупка какого-либо рентабельного «предприятия». Особенно притягательной силой обладала для него аренда земли в находящемся поблизости поместье Каройи; ему очень хотелось бы заиметь каких-нибудь шестьдесят-восемьдесят хольдов и на них с помощью трудолюбивых поденщиков-словаков разводить английскую декоративную траву, раннюю спаржу и овощи; купить к тому же двух отличных гнедых лошадей и на них постоянно возить на рынок овощи, ибо близ города нет более прибыльного занятия, чем овощеводство и садоводство! Помимо всего прочего, они имели бы хлеб, а к паре лошадей, глядишь, можно было бы прикупить изящную рессорную бричку, и тогда в воскресные дни… Это же великолепно! Но мать оставалась непреклонной: нет и нет! То был излюбленный план господина Маршалко, он говорил, что чуть ли не через два месяца они уже ощутят его бесспорные преимущества; говорил и о старинном имении Маршалко, о каких-то трехстах хольдах угодий, большую часть которых составляет «чистый перегной», с небольшим, но превосходным лесным массивом и разными другими благами, ну и, разумеется, о родовой барской усадьбе — сей обветшалый, дряхлый домина находился в Пецеле. В конце концов, предки обязывают!

— И все-таки ты оказался в налоговом управлении, — тихо заметила мать.

Ференц Маршалко вспыхнул. Матери были хорошо известны все «комбинации» отца, которые, как правило, начинались с неизбежных и обязательных ужинов и кончались тем, что какое-либо кредитное предприятие объявляло аукцион. Мать учителя Маршалко, происходившая из прижимистой саксонской семьи из Верхней Венгрии, прекрасно знала фактическое положение вещей в пецельском «древнем имении» и ветхой «родовой барской усадьбе», так как на самые первые шаги отца по радикальному улаживанию дел с обремененными долгами пецельскими землями ушло все ее приданое. Тогда-то благодаря поддержке их дальнего родственника, секретаря комитатской управы, и очутилась молодая чета в городе В.

Шли годы, сменяясь один другим, и мать то и дело узнавала о прочих «излюбленных» прожектах мужа и упрямых фактах, о настойчиво повторяющихся «просчетах», ошеломляющих векселях компаньонов, о неприятных посещениях ресторанных метрдотелей, наносящих визиты Ференцу Маршалко в его конторе; в конце концов обычно ей самой приходилось улаживать все дела, и занималась она этим весьма решительно. Это была довольно полная, начавшая рано стареть женщина с рыжевато-белокурыми волосами и очень близорукими глазами, крепкая опора мужу, красавцу Ференцу Маршалко, который после провала очередной «комбинации» несколько дней неслышными шагами трусливо ходил по дому и даже не появлялся в полдень в пивной, чтобы выпить традиционную кружку пива.

— Фери опять засыпался! — говорили в таких случаях его собутыльники.

В сущности, они любили его, да и вообще считали, что подобные махинации не могут запятнать честь человека. В конце концов, речь ведь шла не о растрате денег каких-то там сирот или неуплате карточного долга, а всего-навсего о щекотливых приватных делах.

Был, однако, один случай, когда мать в течение нескольких недель не обмолвилась с отцом ни единым словом и по утрам принималась за хозяйственные дела с красными от слез глазами. Она получила анонимное письмо, из которого узнала об амурах мужа со швеей, бледнолицей девушкой Юлишкой Эгето. Мать немедленно уложила чемоданы. Карою Маршалко было в ту пору десять лет, но он живо помнил тот день и сейчас. Он вернулся из бассейна, вошел в комнату и увидел отца, стоящего перед матерью на коленях; его длинные шелковистые ресницы — отец был воистину красавец мужчина — были увлажнены слезами, причем слезинки были величиной с зерно. Отца нисколько не смутил приход сына.

— Встань! — шепотом проговорила мать, зардевшись как маков цвет.

— Только тогда, когда ты простишь меня! — воскликнул отец.

— Хорошо, хорошо, — сказала мать, — но не в присутствии ребенка.

Кормилица Кароя, Эржи, в тот же день поставила его в известность о причине столь странного поведения отца: у Кароя появился брат, однако ему нельзя его видеть, так как у брата другая мать.

Эта самая Эржи, сейчас уже сморщенная старуха, вела вдовье хозяйство учителя Кароя Маршалко; из кухни доносился щекочущий ноздри запах лука, слышно было сочное шипение сала — учитель проглотил слюну; у этого тучного стареющего человека была одна слабость — еда; время от времени он оказывался во власти какого-то непомерного обжорства и тогда, если он ел в трактире, поминутно косился, на тарелки соседей и багровел от негодования, когда ему казалось, что его порция говядины значительно меньше, чем у соседа. Во всем остальном это был чрезвычайно мягкий, даже неловкий человек и по существу не более эгоистичный, чем другие, но вот ел он всегда торопливо, с хмурым видом и походил при этом на ворчащую, обгладывающую кость собаку. Разумеется, он знал о своей слабости, осуждал себя за нее, даже пытался себя обуздать, но это, к сожалению, ему редко удавалось. Вот и сейчас он нетерпеливо встал и направился в кухню.

— Что вы готовите? — поинтересовался он, проглатывая слюну.

— Лечо, — мрачно отозвалась Эржи.

— Я взгляну, — сказал учитель и приподнял крышку кастрюли. — Хватит? — спросил он с недоверием; очки его запотели ют вырвавшегося из кастрюли пара.

Старуха пожала плечами. Учитель опустил крышку.

— Туда бы, добавить, увесистый шницелек, — мечтательно произнес он, — или каких-нибудь колбасок!

— Я могу только сварить там свои пальцы, — сказала раздраженно Эржи, — другой колбасы во всем городе не найдется.

Учитель задумался.

— Когда мы будем есть? — спросил, он. — Уже без четверти. девять, Я надеюсь, вы перец не полностью вычистили?

— Потерпите, Каройка, — ответила Эржи, — барышня придет домой в девять часов.

— Древние римляне, когда тушили лук… — пустился в рассуждения учитель, но Эржи стремительно распахнула перед ним дверь.

— Выйдите, господин учитель, — сказала она, не повышая голоса, — а то ваш костюм пропитается луковым духом.

Учитель постоял еще немного и вышел.

Барышня, которую ждали домой к девяти, была дочь учителя Мария Маршалко; ей исполнился двадцать один год, и она как раз закончила восьмой семестр медицинского факультета в университете; она опередила своих сверстников ровно на год, так как сдала экзамен на аттестат зрелости, когда ей было семнадцать лет.

«Где она пропадает так долго?» — досадуя на дочь, думал учитель. Он вновь закурил трубку, желая усмирить хищника, нашедшего себе пристанище в его желудке. «Черт знает что такое! — негодовал он про себя. — Ведь лечо переварится».

Он взял с полки двадцать второй том «Естественной истории» берлинского издателя Детлефсена, ибо, как он помнил, именно в этом томе Плиний Старший говорит о различных способах тушения лука, — разумеется, в оливковом масле, — которые тот имел возможность изучить особенно досконально во времена своего испанского прокураторства, когда он держал обширную кухню, где готовили и римские и испанские блюда. Нужное место учитель так и не нашел — явилась Мария, и Эржи внесла лечо.

— Я была у него, — объявила Мария во время ужина.